Леонид. Время решений (СИ) - Коллингвуд Виктор

Я с досадой прикусил губу. Черт, вот где мое «послезнание» дало сбой. Я гнался за радарами, за моторами, за антибиотиками, а простую вещь — магнитную запись — упустил. Немцы из AEG уже, небось, крутят свои первые «Магнитофоны» с лентой, а мы все еще царапаем иголкой по воску.

Поразмыслив, я тут же понял: граммафон не прокатит. Для фиксации такого диалога важна непрерывность. Поток. Показать, как Перельмутер плетет паутину, как влезает в голову жертвы. Если нарезать это ломтиками по минуте, вся эта магия иезуитства исчезнет. Останутся просто бессвязные фразы, от которых Ягода легко отбрехется. Скажет: «Монтаж, провокация».

— Да, это не дело. Рваная запись всё испортит, — согласился я. — Поэтому с докладом пока повременим. Пусть «объект» остается под колпаком. Нам нужно ждать ошибки. Или момента, когда они перейдут от слов к делу: передачи оружия, фиксации маршрутов, конкретных дат.

— Договорились. Я дам команду продолжать наблюдение.

Что же, с «делом Кирова» у нас пока тупик. Буду думать, как поступить. Ну а пока следовало заняться второй проблемой.

Достав из внутреннего кармана пиджака тяжелую, прохладную «Лейку», я положил её на стол.

— Ян Карлович, у меня к вам личная просьба.

Берзин скосил глаза на аппарат. — Фотолюбительством увлеклись?

— Если бы. Здесь, — я слегка похлопал ладонью по корпусу камеры, — пленка. Непроявленная. Привез ее из Штатов.

— И вы хотите, чтобы ее проявили мои специалисты?

— Именно. В обычное фотоателье я это не понесу. И в лабораторию ЦК — тоже. Там слишком… многолюдно. А ведь кадры на этой пленке могут стоить карьеры одному очень высокопоставленному товарищу.

Берзин поднял на меня изумленный взгляд. Он прекрасно понял, что речь идет о внутриаппаратных интригах. Вряд ли он очень уж жаждал в этом участвовать, но… Но я уже явственно показал ему, на чьей я стороне. Военная разведка и НКВД были естественными врагами в борьбе за ресурсы и влияние. Значит, мы — союзники, и помочь мне утопить человека из клана конкурентов — это даже не услуга, а естественный ход вещей. Усилившись, однажды я помогу ему.

— Компромат? — коротко спросил он.

— Документальное подтверждение морального разложения отдельных ответственных работников, — казенно сформулировал я. — И доказательство того, что пока одни работают на износ, другие лакают шампанское в компании не совсем одетых девиц.

Уголок губ Берзина дрогнул в едва заметной усмешке. Он протянул руку и накрыл камеру ладонью.

— Оставьте. Лаборатория сделает все в лучшем виде. Никто лишний ничего не увидит. Будет готово к вечеру. Пришлю с курьером.

— Спасибо, Ян Карлович. Мы с вами делаем одно дело. Только мне это не надо. Пусть курьер доставить снимки в секретариат товарища Сталина.

— Хорошо, Леонид Ильич. Надеюсь, у вас все получится!

Выходя из кабинета, я мрачно размышлял, прикидывая дальнейшие шаги. Дело сделано. Бомба под Кагановича заложена, и часовой механизм уже начал свой отсчет. И у меня наконец-то развяжутся руки для того, чтобы заняться тем, что я любил и люблю больше всего — настоящим делом, строительством промышленности и вооруженных сил.

От Берзина я отправился в свой кабинет на Старой площади. Мой новый помошник был уже здесь. Дмитрий Устинов, оккупировавший мой приставной стол, даже не поднял головы, когда я переступил порог. Он походил на студента перед защитой диплома: взъерошенный, с покрасневшими от недосыпа глазами, в расстегнутой на вороте рубашке. Вокруг него белым морем разливались ватманы, справки Госплана, американские каталоги и наши черновые наброски.

— Открой окно, Дима, — попросил я, с ходу бросая портфель на диван. — Умрем ведь не от вражеской пули, как положено честным большевикам, а от никотина. Как лошади!

— Некогда, Леонид Ильич, — буркнул Устинов, яростно черкая что-то в блокноте. — Цифры не бьются. Если переводить завод номер один на дюраль к концу года, нам катастрофически не хватит листового проката. Алюминстрой нагло срывает поставки. И это при том, что металлические самолеты у нас делают только два завода! А уж если переводить на цельнометаллические технологии остальные 19…

— Да, это будет полная и окончательная катастрофа. Надо отлаживать поставки. И, вот этим мы сейчас и займемся!

Подойдя к висевшей на стене карте СССР, я рывком сдернул с нее защитную шторку.

— Готовь чистые листы. Будем писать обоснование для Политбюро. Нам нужна великая революция в авиапроме. И начнем мы с самого сердца. С моторов.

Устинов послушно пододвинул чистую папку, приготовив ручку.

— Пиши заголовок: «О преодолении моторного голода и специализации двигателестроения».

Размеренно шагая по кабинету, я начал диктовать, окончательно формулируя мысли, отточенные в раздумьях и долгих спорах с Яковлевым и Микояном-младшим.

— Первое. Хватит пихать микулинский М-34, куда ни попадя. Это отличный мотор, но тяжелый, как чугунный мост. Кроме того — водяное охлаждение, радиаторы, уязвимость в бою… Оставим его бомбардировщикам ТБ-3 и будущим торпедным катерам. Там он на месте. Но в целом линейку М-17/М-34 надо завершать. Пиши: приоритет номер один — освоение лицензионного «Райт-Циклона», то есть М-25. Надо перенаправить все силы наших конструкторов двигателей на Циклон-Райт, он же — М-25 и на «Испано-Сюизу», он же М-100. Линию запорожских и микулинских авиамоторов надо завершать, как бесперспективную.

— Микулин обидится, — заметил Дмитрий, не отрываясь от бумаги. — У него связи.

— Переживет. Мы ему подсластим пилюлю. Я уже знаю, что ему пообещать. Сейчас нам нужна серия однорядных звезд и немедленное начало работы над двухрядными. Запорожский завод переведем на производство «Райтов», рыбинский — на климовские моторы. Путям концентрации сил наших конструкторов ускорим модернизацию М-100 и «Райтов». Буду говорить об этом со Сталиным: такое дело можно провернутьтолько через него. Это первое. Второе, Дима… впиши туда отдельным пунктом «Топливо».

Из объемистой папки появился секретный отчет по результатам беседы с Ипатьевым.

— Мы привезли технологию твердого катализатора. Это стооктановый бензин. Если сейчас залить его в существующие моторы, мы сразу получим прирост мощности в двадцать процентов. Бесплатно. Без единого грамма лишнего железа. Это наш главный козырь в рукаве.

Устинов кивнул, подчеркнув этот пункт жирной чертой. Он прекрасно понимал цену вопроса.

— Дальше. Технология самолетостроения.

Тут я бросил на стол подробную схему, срисованную в цехах Дугласа и затем творчески развитую нами с Микояном-младшим.

— Штамповка и плазово-шаблонный метод. Хватит строгать самолеты напильниками «по месту», выколачивать панели киянками. Мы должны штамповать их, как автомобили. Единый шаблон, полная взаимозаменяемость узлов. Пробивай создание эталонного цеха на Заводе номер один. Если Григорович и Беленкович заупрямятся — так и скажи, что я лично приеду и сниму с них стружку. С них самих, а не с дюраля.

— Теперь самое тяжелое, — Устинов в усталости потер переносицу. — Алюминий. Госплан воет, что энергии не хватает. ДнепроГЭС и так работает на пределе.

— А вот это самое главное. Ты уловил саму суть!

Подойдя к карте, я уверенно ткнул пальцем в точку на востоке Казахстана.

— Экибастуз.

— Уголь? — мгновенно среагировал Устинов. — Угольная ГРЭС?

— Открытая добыча, пласты лежат прямо на поверхности. Дешевле только даром. Пиши предложение: строительство Экибастузской ГРЭС сверхвысокой мощности. А рядом, прямо на борту угольного разреза — алюминиевый комбинат. Плечо подвоза бокситов с Урала вполне приемлемое, а энергия будет копеечная. Это наш «быстрый» путь к алюминию.

— А долгий?

Мой взгляд скользнул на просторы Сибири, извилистую синюю ленту Ангары. В памяти вновь всплыла картинка из иллюминатора самолета — исполинская плотина Гувера. Бетонная дуга, запершая непокорную реку.

— А вот здесь, Дима, мы будем строить «долгий» путь Гидроэлектростанции. Начнем с Братска, где мешает судоходству Падунский порог.