Леонид. Время решений (СИ) - Коллингвуд Виктор

— Ловлю на слове, — улыбнулся я. — Кстати, готовьте место в ангаре. Скоро прибудет еще один «подарок». Двухместный истребитель от Северского. Металлический. Будет с чем сравнить наши достижения.

Вернувшись в кабинет, остаток дня я потратил на подготовку к совещанию. А вечером мой вишневый лимузин мягко прошуршал шинами во дворе Дома на набережной. Стояла прекрасная июльская ночь. Заглушив мотор, я вышел в прохладу вечера. Вдруг мне смертельно расхотелось подниматься в квартиру, в привычный быт и духоту. После нескольких дней кабинетной работы, душа требовала праздника. Простого, человеческого праздника.

Войдя в просторный, отделанный мрамором вестибюль, я кивнул бдительному вахтеру и снял трубку внутреннего телефона.

— Алло? — голос Лиды прозвучал встревоженно. Она не привыкла к ночным звонкам снизу.

— Леня? Что случилось?

— Случилось, душа моя, — я весело подмигнул своему отражению в темном стекле двери. — Случилось то, что твой муж требует свидания.

— Леня, ты что, выпил? — шепотом спросила она.

— Точно. Пьян. Свободой, московским воздухом, и тобой, дорогая. Слушай мою команду: одевайтесь. Живо. Валя ушла?

— Конечно!

— Ну, значит, дочка тоже едет с нами. Скажи, маме чтобы Галочку заворачивала потеплее.

— Куда на ночь глядя? Ребенок же спит…

— Не спорить. Сегодня у нас променад. Выходите во двор через пять минут. Карета подана, мадам.

Конечно, не через пять, но минут через пятнадцать Лида вышла из подъезда, бережно прижимая к себе закутанную в одеяло Галочку, а следом семенила мама. При виде машины жена замерла, невольно коснувшись губ ладонью. В сумерках «Студебеккер» казался почти черным, но стоило вспыхнуть фарам, как глубокий лак отозвался бордовым огнем.

— Леня… — выдохнула она. — Это что… нам?

— Нам, Лидуся. Нам. Еще привез личный экипаж для Галины Леонидовны. Чтобы не тряслась в корзине. Но он пока на заводе. Будет через несколько дней.

Лида робко коснулась дверной ручки. В ее глазах заблестели слезы. Мама только истово крестилась, шепотом поминая «царскую карету».

Наконец, я усадил своих женщин в просторный салон, благоухающий дорогой кожей и едва уловимым ароматом иной, заокеанской жизни, и мы отправились кататься.

Москва за окнами плыла россыпью огней. Манежная, Тверская… Редкие прохожие — в основном, молодые парочки — сворачивали шеи, провожая взглядом диковинное чудо, и даже свистели вслед. Возле Исторического музея тишину прорезал властный свисток. Регулировщик ОРУДа в ослепительно белых крагах взмахнул жезлом.

— Приехали, — испуганно прошептала мама с заднего сиденья.

Милиционер подошел размеренным шагом, козырнул, но взгляд его оставался подозрительным.

— Гражданин водитель, нарушаем. Транспортное средство без номеров. Документы?

Не медля, я тут же подал ему красную книжечку.

— Машина только с платформы, товарищ старшина. Еще не успели оформить.

Он раскрыл удостоверение. «Заведующий сектором ЦК ВКП (б)…» Лицо служивого мгновенно преобразилось, он вытянулся во фрунт.

— Виноват, товарищ Брежнев! Не признал. Техника больно уж… непривычная глазу. Недавно приобрели?

— Первый день. Не успел поставить на учет. В ближайшие дни займусь.

— Не затягивайте! — произнес милиционер, возвращая мне удостоверение.

— Служба есть служба, — кивнул я, вернув документ в карман. — Разрешите следовать?

— Проезжайте! Доброго пути!

«Студебеккер» вновь набрал ход. Сзади весело смеялась Лида, что-то агукала дочь. Я вглядывался в зубчатые стены Кремля, в темные силуэты башен, где старых орлов уже сняли, а рубиновые звезды еще ждали своего часа. В душе царил странный, ледяной покой. Фигуры на доске расставлены. Аргументы выверены. Тыл надежно прикрыт. Завтра в этих стенах разыграется настоящий бой. Каганович спит и видит, как сотрет меня в порошок, но он и не догадывается: из Америки я привез не только сверкающую машину и детскую коляску.

Утром, проснувшись довольно-таки рано, я отправился на совещание. Оставив вишневый «Студебеккер» у Троицких ворот, припаркованным среди наркомовских «Паккардов», пешком прошел внутрь Кремля, с удовольствием глядя по сторонам. Багровые стены, влажная брусчатка, часовые с примкнутыми штыками — всё здесь дышало тяжелой, незыблемой силой. После теплого вечера в кругу семьи контраст ощутимо бил по нервам.

В приемной Сталина воздух казался наэлектризованным до предела. Микоян и Каганович уже были здесь. Анастас Иванович сидел в углу дивана, демонстративно погрузившись в свежий выпуск «Правды». При моем появлении, даже не подняв головы он лишь скупо кивнул, всем своим видом подчеркивая полнейший нейтралитет.

Зато Михаил Каганович явно был в ударе.

Наркомтяжпром, грузный, шумный, распираемый осознанием собственной значимости, мерил шагами ковровую дорожку. Слухи о грядущей реформе и передаче ему всей «оборонки» явно вскружили ему голову — он уже видел себя новым вершителем судеб. Заметив меня, Михаил Моисеевич остановился, широко расставив ноги, и расплылся в хищной ухмылке.

— Явился, турист? — прогудел он так, чтобы слышала вся приемная. — Ну, здравствуй, здравствуй.

Не ответив ему, я повесил плащ на вешалку.

— Слышал, слышал про твою обновку, — не унимался Каганович, подходя ближе. От него пахло дорогим табаком и тяжелой уверенностью. — Машину, говорят, личную приволок? «Студебеккер»? Барствуешь, Леня, пока страна жилы рвет?

— Машина мне подарена руководством компании «Студебеккер», — спокойно ответил я, глядя ему прямо в переносицу. — И оформлена по закону.

— По закону… — передразнил он, багровея. — Ничего. Сейчас мы зайдем к Хозяину, он тебе расскажет про законы. Объяснишь ему, как ты государственную миссию в прогулку превратил. Как валюту народную черт знает на что пускал вместо того, чтобы самолеты закупать. Готовь партбилет, Брежнев. Сегодня с тебя шкуру спустят.

— Вы, Михаил Моисеевич, лучше поберегите силы для доклада.

Зуммер на столе Поскребышева прожужжал, как рассерженная оса. Спекретарь снял трубку, выслушал и сухо кивнул на дубовую дверь.

Вопреки обыкновению, Сталин встретил нас сидя. Обычно во время докладов он медленно перемещался по кабинету, набивая трубку или подходя к карте, создавая своим движением особый ритм. Сейчас же он сидел во главе длинного стола, тяжело ссутулившись над бумагами. Это был дурной знак.

Мы вошли. Сталин даже не поднял головы. Ни приветствия, ни жеста «садитесь». В кабинете стояла вязкая, гнетущая тишина. Каганович, решив, что холодный прием предназначен мне, поспешил закрепить успех.

Не дойдя до стола трех шагов, Михаил Моисеевич набрал в грудь воздуха и начал громко, напористо, с подчеркнутым партийным надрывом:

— Товарищ Сталин! Разрешите доложить по итогам поездки технической делегации. Как руководитель, должен немедленно просигнализировать о вопиющих фактах! Товарищ Брежнев фактически провалил возложенные на него задачи! Вместо работы миссия превратилась в увеселительную прогулку за казенный счет…

Вождь медленно, мучительно медленно поднял голову. Каганович осекся на полуслове. Желтые тигриные глаза смотрели на него не с гневом — с брезгливым, ледяным отвращением.

— Увэселительную, говоришь? — тихо переспросил Сталин. Голос его был ровным, но от этого становилось по-настоящему жутко. — Разложэние? Растрата валюты?

— Так точно, товарищ Сталин! — с готовностью подхватил Каганович, чувствуя мнимую поддержку. — Пьянство, моральная неустойчивость, отсутствие дисциплины…

— Отсутствие дисциплины… — эхом повторил Сталин. Вдруг он резко, с лязгом выдвинул ящик стола. — А это тогда что, Михаил?

Рука вождя метнулась вперед. Пачка глянцевых фотографий веером разлетелась по зеленому сукну, скользя прямо под руки онемевшего наркома.

Каганович машинально опустил взгляд.

На верхнем фото за столиком, уставленным ведерками с шампанским, сидел сам Михаил Моисеевич. Ворот рубашки расстегнут, галстук сбит набок, в зубах дымится толстая сигара. На коленях наркома, закинув обнаженную ногу на его брюки, хохотала девица в перьях и блестках. Рука советского руководителя по-хозяйски лежала на ее бедре, а вторая высоко поднимала бокал.