Леонид. Время решений (СИ) - Коллингвуд Виктор

— В тайге? — Устинов посмотрел на меня с нескрываемым сомнением. — Там же ничего нет.

— Пока нет. Но зато там — идеальный створ. Скальные берега, узкое место. Перекроем Ангару и поставим ГЭС такой невероятной мощности, что она одна сможет выплавить крылатый металл для всего нашего воздушного флота. Поменьше, конечно, чем дамба на Колорадо, но нам хватит. У нас нет столько неона, как в Калифорнии. Так что — готовь отдельную записку о начале изыскательских работ. Задел на будущее, так сказать. Американский опыт охлаждения бетона у нас уже есть. Добудем и остальное!

Мы работали до глубокой ночи. Кабинет заполнился едким дымом, исписанными листами и ощущением чего-то огромного, что наконец-то сдвинулось с мертвой точки. Папки пухли от документов. Завтра это политическое оружие должно было выстрелить на совещании.

Ближе к полуночи я снял трубку вертушки и набрал номер Берзина.

— Да, — ответил он мгновенно, словно сидел на аппарате.

— Ян Карлович, по моему вопросу. Все готово?

— Так точно. Материал обработан. Качество — исключительное.

— Отлично. Действуйте по плану. Пакет должен лечь на стол в Секретариат утром. Лично в папку для доклада. Минуя меня.

— Разумеется. «Почта» уйдет с первым фельдъегерем. Адресат получит ее к завтраку.

— Благодарю.

Положив трубку на рычаг, я невольно усмехнулся. Устинов вопросительно глянул на меня, завязывая тесемки последней папки.

— Что-то еще, Леонид Ильич? Вписать в повестку?

— Нет, Дима, — я устало потер глаза. — Это… организационные вопросы. Смазка для механизма, чтобы наши планы не застряли в шестеренках.

Я подошел к окну, вдыхая ночную прохладу. Там, внизу, спала летняя Москва, не подозревая, что завтра в Кремле полетят головы, а в далекой Сибири, пока только на бумаге, уже начали расти плотины и заводы.

Пришло время расходиться. Уже взявшись за ручку двери, я вдруг сообразил, что ведь Устинов — ленинградец.

— Слушай, Дима. А ты где сейчас в Москве остановился?

Устинов, до этого бодро паковавший чертежи, вдруг смутился. Отвел глаза, начал теребить пуговицу на пиджаке, сразу потеряв свой боевой запал.

— Да так, Леонид Ильич… Пока нигде. В наркомате обещали комнату в общежитии, но там очередь, мест нет. Я тут… на стульях думал. Или к ребятам знакомым попрошусь.

— На стульях, значит?

Жилищный вопрос в столице портил не только москвичей, но и лучшие кадры страны, съезжавшиеся в Москву на работу. Человек, который завтра будет перекраивать промышленность страны, не должен спать скрючившись, где-то в чужой коммуналке.

— Отставить стулья. Падай сегодня здесь! — и я кивнул на кожаный диван, стоявший в задней комнате кабинета. — Диван мягкий, спина болеть не будет. Охрану я предупрежу, никто не тронет. А завтра… завтра мы этот вопрос решим кардинально. Не дело это, когда моя правая рука по углам мыкается. Кстати, Дима, а ты женат?

— Ну да, уж два года как. И сын есть!

— Ну, е-мое, значит, надо решать твои жилищные проблемы радикально! Ладно, придумаем что-нибудь. Спокойной ночи, Дмитрий Федорович.

— Спокойной ночи, — тихо ответил Устинов, и в его взгляде читалась такая благодарность, какой не купишь ни за какие деньги.

Когда утром я вновь появился в своем кабинете, Устинов, уже успевший побриться и выглядевший огурцом, положил на стол бланк спецпочты.

— Леонид Ильич, телеграмма с Октябрьской дороги. Начальник станции Москва-Сортировочная докладывает: груз литерный, маркировка «Бернштейн/Амторг», прибыл вне графика. Спрашивают, куда подавать платформу.

Признаться, это был неожиданно. Железная дорога редко работала так оперативно — видимо, тот начальник станции подсуетился и прицепил вагон к курьерскому составу.

— Никуда не подавать. Сам заберу. Сегодня!

Пришлось снова вызывать машину и ехать на станцию. Москва-Товарная-Павелецкая встретила угольной гарью, лязгом буферов и матом грузчиков. Среди серых, закопченных пакгаузов огромный ящик из светлой американской сосны смотрелся инородным телом.

— Вскрывайте, — кивнул я бригадиру. — Только аккуратно, не ломами. Гвоздодером.

Доски затрещали. Когда упала передняя стенка, работяги дружно загомонили, восхищенно глядя на открывшееся им зрелище. Даже начальник станции снял фуражку.

Вишневый «Студебеккер» в полумраке пакгауза сиял, как рубин в куче золы. Хром, отмытый от консервационной смазки, ловил скудные лучи солнца, пробивающиеся сквозь пыльную крышу. Для Москвы тридцать четвертого года, где пределом мечтаний была угловатая «эмка» или фаэтон ГАЗ-А, этот обтекаемый аэродинамический лимузин казался кораблем пришельцев.

Первым делом я открыл багажник. Всё было на месте: ящик с крепежом, свертки с одеждой, запаска, и, главное, коляска. Бернштейн не подвел.

Затем пришлось повозиться, подготавливая машину к выезду: залить бензин, подсоединить обратно аккумулятор. Очень помог шофер казенной эмки. Без него я непременно вывозился бы в солидоле, безнадежно испортив единственный приличный костюм.

Наконец все было готово. Ключ мягко вошел в замок зажигания. Рядная «восьмерка» отозвалась низким, сытым урчанием.

— Зверь-машина… — с уважением протянул бригадир, гладя крыло.

Выведя «вишневого зверя» со станции, я тут же взял курс на Ходынку.

Авиазавод № 1 гудел, как встревоженный улей. Охрана на проходной, увидев диковинный автомобиль, даже забыла проверить пропуск, лишь ошалело таращилась на сияющий радиатор.

Припарковавшись прямо у крыльца конструкторского бюро, я отправился в бюро пропусков. Уже через минуту вокруг машины уже собралась толпа — инженеры, чертежники, рабочие в промасленных спецовках. Технари. Они смотрели не как зеваки, а профессионально: оценивали радиусы скругления, качество штамповки, подгонку зазоров.

Получив пропуск, я тут же прошел к главному конструктору завода — Дмитрию Павловичу Григоровичу. В пенсне, в неизменной тройке, он выглядел осколком той еще, дореволюционной эпохи. Оказалось, он уже видел мою машину в окно.

— Пойдемте, посмотрите ближе новинку американского автопрома! — тут же предложил я.

Подойдя, я открыл салон, предложил Григоровичу посидеть на водительском месте.

— Эффектно, Леонид Ильич, — произнес он, все осмотрев, дважды обойдя машину кругом. — Аэродинамика зализанная, спору нет. И штамповка кузовных панелей — чистая работа. Умеют, черти.

— Умеют, Дмитрий Павлович. Но я не хвастаться к вам приехал.

Щелкнув замком багажника, я вытянул наружу коляску. Блестящая, на мягких рессорах, с капюшоном из отличной прорезиненной ткани, она производила впечатление даже на фоне автомобиля. Брови Григоровича поползли вверх, едва не уронив пенсне.

— Присмотритесь вот здесь!

Вплотную подкатив к нему коляску я указал на раму.

— Посмотрите на этот узел. Тонкостенная трубка, а тут — сложный изгиб и сварка. Видите шов?

Григорович наклонился, прищурившись. Провел пальцем по стыку.

— Чисто, — признал он неохотно. — Ровно, без наплывов и прожогов. Автомат варил?

— Думаю, нет. Автоматы у американцев не приняты. Варил человек, но с высокой культурой производства. Сможет ваш завод также?

Григорович изумился еще больше.

— Вы шутите, товарищ Брежнев? Я главный конструктор истребителей, а вы мне предлагаете копировать детский инвентарь?

Выпрямившись, я посмотрел ему прямо в глаза.

— Дмитрий Павлович, во-первых — это не инвентарь, а очень важное для страны изделие. В какой-то степени даже более важное, чем самолеты. Текущая ваша продукция очень скоро устареет, а вот эти изделия могут служить десятилетиями. Во-вторых, рассматривайте это как своего рода тест. Спорим, ваши сварщики, которые варят моторамы для самолетов, не смогут повторить такой шов на потоке? Не на опытном образце, а на серии?

В глазах конструктора вспыхнул злой огонек. Задел я его, явно задел.

— Мои? Не смогут? — он фыркнул, но тут же перехватил коляску за ручку. — Оставьте это здесь. Иван! Тащи эту штуку в цех. Разберем, снимем кальки. Сделаем лучше. Легче будет и прочнее. Утрем нос и вам, молодой человек, и вашим американцам.