— Тогда будьте любезны избавить от подобных намёков, — отрезала сердито. — О графе Волынском я впервые услышала, когда забрала у стряпчего список кредиторов мужа. Я... хотела встретиться с ним лично, попросить об отсрочке... но в тот день, когда я пришла к нему, граф меня не принял.
На щеках зарозовел нежный румянец. Вспомнив ту неприятную сцену и общение с надменным дворецким, я не сдержалась и покраснела.
— А вскоре получила от него послание, — справившись со стыдом, я продолжила говорить. — Что претензий к Игнату он не имеет, они в расчёте.
Брови Урусова вновь поползли наверх. Казалось, он удивился гораздо сильнее, чем когда узнал почерк Волынского.
— То письмо, наверное, не при вас, — даже не спросил, сказал без особой надежды.
— При мне, — я полезла в ридикюль — тот самый, который забыла здесь накануне.
Все бумаги, что представляли ценность, я носила с собой. Для сохранности.
Едва вытащив письмо из конверта и развернув, я сразу узнала изящные завитки и летящие строки. От досады прикусила губу. Улика была у меня всё время под носом, но в первый раз содержание послания Волынского привело меня в такое замешательство, что я не обратила внимания на почерк. А могла сопоставить всё сама, без вмешательства Урусова.
— Почерк одинаковый, — произнёс он вслух очевидную вещь.
Князь казался по-настоящему удивлённым. Я знала его недолго, но уже успела составить некоторое представление. Почему-то я была уверена, что удивление — не та эмоция, которую Урусов испытывал каждый день.
— Забавно, — вдруг сказал он.
— Что именно?
— Вы обратили внимание? Вы сперва отрицали, что состояли с Волынским в переписке. Но сейчас показали письмо от него.
Кровь вновь прилила к щекам: уже второй раз за несколько минут.
— Я вам не лгала!
— Я этого и не говорил, — хмыкнул Урусов. — Лишь обратил внимание на человеческую природу. Так уж мы устроены. Вот поэтому нельзя полагаться на показания свидетелей. Нет ничего более ненадёжного.
Справа от себя я услышала судорожный вздох: Николай Субботин с благоговением смотрел на своё начальство.
— Вы удивились, когда прочитали это письмо. Даже сильнее, чем когда узнали почерк, — я тоже решила поделиться с ним наблюдениями о человеческой природе.
— Как я уже сказал, граф — игрок, — Урусов спокойно пожал плечами. — Он держит собственную игру, — его губы почти незаметно скривились, и голос похолодел. — А ещё он одалживает деньги тем, кто уже проигрался в пух и прах.
Князь заскрипел зубами, едва договорив, и я невольно опустила взгляд: князь сжимал и разжимал кулаки на вытянутых вдоль тела руках.
— Трудно поверить, что он простил бы долг по доброте душевной, — Урусов хлёстко на меня посмотрел. — И возникает закономерный вопрос, Вера Дмитриевна. Откуда бы у вашего мужа взялись деньги, чтобы выплатить такую сумму?
Россыпь мурашек пробежала по плечам и спине, и мне показалось, что в приёмной температура рухнула сразу на десяток градусов. Урусов кривил губы и молчал, лишь выжидающе на меня смотрел. Его помощник нервным движением вновь протирал линзы очков.
— Не имею ни малейшего понятия, Иван Кириллович.
Едва ли мои слова его убедили. Как он сказал?
Свидетельские показания — самая ненадёжная вещь.
— Но ещё два месяца назад долг существовал, — я потянулась к стопке писем и принялась в ней рыться, пока не нашла нужное. — Вот, смотрите, здесь стоит дата. Граф пишет, что долг уменьшен наполовину. А спустя две недели мой муж... — я выразительно замолчала.
Совсем не хотелось произносить вслух, что сотворил Игнат.
— Он пил горькую почти всё время после закрытия лавки, — добавила я, припомнив причитания Глафиры. — Денег у нас не было. Ни при каких обстоятельствах Игнат не смог бы выплатить за две недели долг окончательно. В этой истории что-то не так.
— В этой истории не так всё.
Я была согласна с Урусовым как никогда прежде.
Дальнейший разговор прервало появление дамы в возрасте. Та самая мадам Белякова, о которой справлялся князь, когда вышел к нам из кабинета. Заметив нас троих, она прищурилась и поправила роскошную шляпку.
— Я не вовремя, Иван Кириллович? — спросила, подходя к князю и протягивая руку для поцелуя.
— Ну, что вы, мадам. Вы всегда вовремя, — он улыбнулся так обворожительно, как я никогда прежде не видела, и посторонился, пропуская женщину в кабинет.
Напоследок обернулся к Николаю.
— Поезжайте к полицмейстеру нынче. Всего доброго, Вера Дмитриевна, — это сказал, уже почти затворив дверь.
Субботин суетливо засобирался. Я смотрела на него, внутренне борясь со стыдом.
— Вы к полицмейстеру Морозову отправитесь? — спросила я, решившись.
Николай поправил очки, подхватил папку и торопливо зашагал к дверям.
— Да, — кивнул он. — А вы? Домой?
— Нет. Я ещё к стряпчему собиралась. Нужно разобраться с кое-какими делами, — произнесла и даже дыхание затаила, надеясь, что Субботин уловит намёк и проявит вежливость.
— Хм, — он распахнул передо мной дверь на улицу. — Быть может, подвезти вас? Где контора стряпчего?
— Ну что вы, это, наверное, неудобно... — принялась я отнекиваться, но не слишком рьяно.
— Вполне удобно, — как водится, Николай настоял, и я довольно быстро сдалась.
— Буду премного благодарна.
Я счастливо выдохнула. Хотя бы не придётся идти!
Субботин поймал для нас открытый экипаж: не полагалось ездить в закрытом мужчине и женщине наедине, если они не были связаны узами родства. Я немного мёрзла, но всё равно радовалась, что сэкономлю столько времени на прогулке и успею, наконец, посетить два места в один день.
— Вы давно работаете с князем? — я решила скоротать время за болтовнёй.
— Почти три года, — с плохо скрываемой гордостью отозвался Николай. — Иван Кириллович — такой человек... Лучший в Москве! Лучший по всей России! Вам очень повезло, что он за вас взялся, — наставительно прибавил он.
— Конечно.
Восторженный тон Николая меня позабавил, но, по сути, он был прав.
— Чтобы попасть к князю, я выдержал отбор! Тридцать претендентов на место, — поведал не без самодовольства.
— Какой вы молодец! — опять же искренне похвалила я. — А что же предыдущий помощник князя?
— Предыдущий?
— Ну, тот, что до вас был. Уже, наверное, свою контору открыл подобно князю Урусову?
— Я — первый и пока единственный помощник Его светлости, — чопорно заявил Николай.
Кажется, он обиделся.
— Простите, я просто думала, князь давно практикует. А вы сказали, что только три года с ним.
— Его светлость практиковал, потом на несколько лет оставил дела, — взгляд Субботина потеплел, — а когда случилась трагедия с братом, вернулся. Как раз три года назад.
Ох, вот оно что.
— Его светлость потому и взялся вам помогать. Дело ваше ведёт Морозов, а у него с ним личные счёты.
— Какие? — тихо спросила я.
Опомнившись, Субботин замялся. Кажется, понял, что зашёл слишком далеко, болтая об Урусове. Несколько минут он боролся с собой, а я не торопила, с нарочито равнодушным видом смотрела на серую Москву, проплывавшую мимо.
— Это полицмейстер тогда Павлу пригрозил ссылкой. Мол, поедет лес валить, коли не сознаётся. Три дня его допрашивал, довёл до нервного припадка... так потом доктор сказал. Ну, и Павел не выдержал. Решил, что лучше смерть, чем позор для семьи. Вот и всё...
Николай тяжело вздохнул, да и я сидела, придавленная грузом обрушившихся на меня сведений.
Я знала, что для князя это личное. Но не знала, что настолько глубоко.
Остаток пути мы проделали в неуютном молчании, после такого говорить не хотелось. Я даже успела пожелать, что принялась расспрашивать Николая. Называется, скоротала время в пути.
Поэтому из пролётки я вышла с облегчением и, распрощавшись с Субботиным, толкнула дверь в контору стряпчего.
Там меня ждал сюрприз. Секретарь, которого я запомнила по первому визиту, недовольно моргнул, когда я спросила господина Мейерса, и нехотя процедил сквозь зубы.
