— Он уехал. В жуткой спешке. Да вот нынче утром.
— Куда уехал? Надолго? Я подожду, если можно.
— Вы не поняли, мадам. Он навсегда уехал и закрыл контору.
Глава 24
Я застыла на месте, осознавая услышанное.
— А как же его дела? — осипшим голосом спросила я. — Клиенты?..
— А вы кем будете? — косо посмотрел на меня секретарь.
— Вера Дмитриевна Щербакова. Мой муж держал лавку, Игнат Щербаков. Господин Мейерс — его поверенный. Был им...
Вздохнув, секретарь нырнул под стол. Заскрипел выдвигаемый ящик, и вскоре он выпрямился и протянул мне толстый конверт без каких-либо обозначений.
— Что это?
— Я почём знаю? — секретарь по-житейски равнодушно пожал плечами. — Было велено вам передать. Господин Мейерс велел.
Сглотнув и проведя кончиком языка по внезапно пересохшему нёбу, я взяла конверт и заметила, что руки дрожали.
— Я присяду?.. — мельком посмотрела на секретаря и указала на единственный сохранившийся стул посреди беспорядка.
— Как угодно, — проскрипел мужчина.
Я села и с третьей попытки кое-как смогла распечатать конверт. На колени выпали сразу несколько листов, я схватила первый и принялась жадно читать.
«Милостивая государыня, Вера Дмитриевна!
Пишу с великою тяжестью на душе, и рука дрожит от стыда и страха. Долго я медлил, лгал самому себе и, право, надеялся, что всё уляжется, рассосётся, и мне удастся избежать этого признания. Но судьба, как видно, решила иначе.
Истина такова: я, будучи стряпчим и обязанным блюсти интересы вашего покойного супруга, а после его смерти — ваши, умолчал о деле, важнейшем для вас.
Умерла ваша дальняя родственница, тётка по женской линии, бездетная вдова, и завещание её составлено на ваше имя. Не то чтобы это было состояние баснословное — но и не гроши, нет! В завещании значатся и дом в Тверской губернии, со всеми постройками, садом и полем, здания амбарные в Москве и денежный капитал, хранящийся в Государственном банке. Сумма там значительная, способная поправить положение, закрыть долги и даже оставить запас на жизнь спокойную и обеспеченную.
Я обязан был сообщить вам об этом немедленно. Но вместо того — скрыл правду.
Почему же я скрыл сие от вас? Ах, тут уж признаюсь в своём бесстыдстве: я человек слабый, безвольный, увлекающийся, картёжник. С юности не знал меры, и не раз давал обещания себе и ближним бросить карты, но каждый раз возвращался за зелёный стол, как за петлю.
Довёл себя до того, что задолжал Степану Аксакову. Долг немалый, с процентами грабительскими.
И вот в один из тех вечеров, когда я был пьян до скотского состояния, позволил себе лишнего. Слово за слово, и проболтался. Сначала в шутку молвил, что некоторым людям в жизни везёт без меры. Степан, почуяв, стал допытываться. Я, дурак, стал бахвалиться: мол, у меня на руках бумаги о наследстве, что вашу судьбу изменит.
А он всё выпытывал, кто именно и что именно. Так и вырвал у меня признание, что вам в скором времени достанутся деньги и имение.
Узнав об этом, он стал давить на меня, грозил, что выволочет на свет мои позорные долги и лишит чина и места.
Взамен же требовал одного: молчать. Не сметь открывать вам правды о наследстве.
Так я и оказался в западне.
Простите, если можете. Я обманул вас, обокрал и словом и делом. Не из злобы, не из корысти прямой, а от собственной слабости и страсти к пороку. Но это, разумеется, не оправдание.
Теперь же сам я в бегах: Степан угрожает, и, верно, долго мне не прожить. Потому и оставляю вам это письмо: дабы знали вы правду.
Но страшнее другое. В пьяном угаре он не раз срывался и говорил: «Если она вздумает перечить — я и с ней справлюсь. Раз и навсегда». Я не знаю, были ли это пустые слова или истинный его умысел, но до сих пор звучат они у меня в ушах.
Теперь поздно каяться. Я предал ваше доверие, скрыл то, что принадлежало вам по праву. Но, быть может, хотя бы эта исповедь послужит ключом к истине.
Все бумаги по наследству хранятся у нотариуса в Твери, имя его прилагаю в конце письма. Там вы сможете предъявить свои права.
С глубочайшим раскаянием,
Господин Мейерс» .
Я перечитывала письмо снова и снова, пальцы дрожали так, что листы норовили выскользнуть из рук. Сначала я думала, что неправильно поняла. Что наследство, тётка, Тверь — всё это плод моего воспалённого воображения. Но строки никуда не исчезали, чернила не расплывались.
У меня есть деньги. Дом, земля, капитал — всё это по праву принадлежит мне, а я… я даже не знала.
Горло перехватило. Я вдруг поняла, что сидела, раскрыв рот, как полная дура. Степан… тот самый, что хватал меня за шею, что грозился убить. Он знал. Всё знал, и ради этого — ради моих денег! — тянул свои лапы.
Теперь стало ясно, почему ему приглянулась безвольная вдова, зачем торопился со свадьбой, почему так разъярился, почему спаивал Веру и тратил на неё деньги, доставляя продукты...
Интересно, долго ли она ходила бы госпожой Аксаковой? Сколько времени ей отвёл Степан после того, как забрал бы её деньги?..
Боже мой!
Наследство, у Веры есть наследство, у меня есть.
— Мадам, вы в порядке? — подозрительный голос секретаря вторгся в сознании и заставил меня подскочить. — Вам дурно? — спросил и скосил взгляд на разбросанные на моих коленях листы.
— Всё в порядке, — слабым голосом отозвалась я, сминая их и пряча в конверт подальше от любопытных глаз. — Просто отъезд господина Мейерса стал для меня ударом.
— Не для вас одной, — сварливо проворчал секретарь. — Меня, знаете ли, он и вовсе без жалования оставил, ещё всякие вроде вас, недовольные, приходят и чуть ли не с кулаками набрасываются...
Его последняя реплика зацепила меня, и я порывисто встал со стула и подошла к нему.
— Кто к вам уже приходил по поводу господина Мейерса? — спросила и затаила дыхание, боясь спугнуть.
— Да был тут один... — нехотя сказал он. — Кулаками махал. Встрёпанный, здоровый, хоть и красивый чёрт! Орал, что убьёт...
— Вас?!
— Да меня-то за что, помилуйте! Господина Мейерса, коли найдёт.
— А вы рассказали ему что-нибудь?.. Показали это письмо, которое отдали мне?
Секретарь внимательно на меня посмотрел.
— С чего бы? Оно не для него предназначено.
От облегчения, которое я почувствовала, закружилась голова и ослабели ноги. Я вновь подошла к стулу и схватилась за его спинкой до побелевших костяшек.
Степан был здесь. Наверное, узнал, что Мейерс сбежал.
Мне нельзя возвращаться домой, вдруг он вновь меня там караулит?
Что же теперь делать?..
Глава 25
Весь обратный путь до конторы князя Урусова я провела, пытаясь договориться с совестью и чувством стыда.
Это в последний раз, — обещала я себе.
В последний раз я попрошу Урусова об одолжении. Если стряпчий написал правду, если я действительно получу наследство в Твери, то больше не буду нуждаться в деньгах и смогу платить по счетам. Перестану ощущать себя жалкой и зависимой от чужих людей, закончатся эти унижения...
Пока письмо господина Мейерса в голове укладывалось неохотно, через силу. Но какая-то часть меня поверила ему сразу и безоговорочно, потому что, наконец, оно дало ответы на множество вопросов. Стряпчий был напуган, когда писал; Степана он боялся так сильно, что решился покинуть город.
Наверное, их обоих испугало появление князя Урусова. Только вот отреагировали они на него по-разному. Степан окончательно лишился рассудка, а более осторожный по своей природе стряпчий подался в бега.
Окрылённая надеждой, я добралась до конторы князя гораздо быстрее, чем ожидала. Но застала лишь пустую приёмную: наверное, Николай ещё не вернулся от полицмейстера, к которому он отправился. Дверь в кабинет была закрыта, и, подойдя к ней, я услышала негромкий гул голосов.
