Кажется, у командировочного трясутся поджилки от напряжения.
Главный герой бросает в чрево рыбины баллон со сжатым воздухом…
Бабах! И гадину разносит на куски вдребезги пополам!
Занавес!
На лицах зрителей — счастье. Они рады, что остались целы и невредимы, практически побывав в чреве морского чудовища.
Мы начинаем собираться на выход. Проходя мимо кухни,
замечаю, что на полу стоит целая батарея стеклянных бутылок из-под пепси.
Спрашиваю у парашютиста, что он делает с пустыми бутылками.
Парашютист пожимает плечами, отвечает, что просто выкидывает, потому что их не принимают в пунктах приёма стеклотары.
На мой вопрос, могу ли я их забрать, предлагает забрать всё, что имеется, прямо сейчас, но я отказываюсь.
В основном потому что буду выглядеть полным идиотом в глазах соседа-следователя по особо важным делам с кучей пустых бутылок в номере.
Прошу его не выбрасывать и обещаю завтра с утра заехать за стеклотарой.
Прикидываю в уме, что тут примерно пятнадцать-шестнадцать бутылок — рубля на два, два с половиной.
Конечно, это очень мелкий бизнес, но я рассчитываю покрыть за счёт него как минимум издержки на просмотр только что закончившегося фильма.
А потом уж я в этом времени как следует развернусь.
От десятки Шатова у меня остаётся ещё девять рублей. Может быть, кроме стеклотары, я успею завтра закупить и толкнуть какой-нибудь товар типа книг или той же газировки.
Если бизнес не пойдёт, то в самом крайнем случае временно устроюсь на какую-нибудь стройку.
Вовсе не потому что воспылал пролетарской любовью к труду.
А просто потому что более-менее хорошо понимаю, как там всё устроено, где могут возникать излишки бетона, арматуры, инструмента без ущерба для качества строительства со всеми вытекающими и втекающими.
Пора возвращаться в свою «Юность». Прощаюсь со всеми, девчонки с грустью смотрят мне вслед.
Дохожу пешком до гостиницы.
На улицы уже опустился вечерний покой воскресенья, машин очень немного, можно сказать, что движение замерло.
Изредка проезжают городские троллейбусы с одинокими пассажирами за окнами.
Воздух становится разрежённее, не так жарко. Я не спеша прогуливаюсь, переваривая увиденное за день.
Интересное время. Людей уже немного коснулась жажда свободы и наживы, но всё равно такое ощущение, что они наивны и чисты как дети.
Гостиница, в которую без блата не заселиться. Суета Арбата, милицейские облавы на книжных дельцов, бомж-художник, видеосалон — всё это вначале вызывало у меня лёгкий шок, но вместе с тем ощущение, что эти люди имеют что-то такое, что мы безвозвратно потеряли в прежней жизни.
В вестибюле, у колонны, встречаю Марину. Светло-кремовая юбка чуть ниже колен, обтягивающая бёдра, белая блузка, белые туфли. Она радуется нашей неожиданной встрече, будто ждала именно меня.
— Привет! — говорит она, будто мурлыкает. Её голос звучит мягко, почти интимно. — Послушай, какие у тебя планы на вечер? Ты же Алексей?
Чувствую, как внутри поднимается волна. Моя рыбка сама плывёт в сети.
Я ведь собирался пригласить её на ужин.
Улыбаюсь, стараясь выглядеть спокойным.
— Верно. Хотел пригласить тебя на ужин в ресторан, — говорю я, понимая, что завтра с утра Шатову не видать денег как своих ушей.
Марина смотрит на меня с лёгкой смешинкой в глазах.
— Прости, — говорит она, — я бы с удовольствием, но не могу.
— Николай?
— Нет, ты что? Работа! У меня есть для тебя предложение получше…
Её глаза сужаются. Блин, в теле начинает бушевать кровь.
— Какое? Я весь внимание, — говорю я, стараясь не показать своего волнения.
— Нужна твоя помощь. Больше половины зрителей, которые приехали на концерт фольклорной музыки, сбежали. У нас пустой зал. Приходи в восемь часов. Послушаешь музыку.
Я чувствую, как её голос проникает в меня, и её рука на мгновение касается моего запястья.
Она наклоняется ближе и шепчет почти в самое ухо, так что я чувствую тепло её дыхания и лёгкий запах духов:
— А вот потом… — продолжает она, — я тебя непременно отблагодарю. Мне нравятся молодые мужчины с… высоким уровнем интеллекта.
Так. Моё тело хочет прыгать от радости, сдерживаю себя из последних сил.
— А танцы будут?
Вкладываю в голос максимум мужского обаяния
— Непременно будут, и не только танцы. Будет всё.
— Всё?
— Всё-всё!
Она едва касается губами моей шеи, но меня тут же бросает в жар.
— Понимаешь, о чём я говорю?
Что это, если не толстый намёк? Толстенный!
Я чувствую, как кровь приливает к паху, дыхание перехватывает, в штанах мгновенно встаёт. Она улыбается.
— Понимаю.
— Придёшь? — спрашивает она.
— Приду, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Обязательно приду.
Она кивает, мельком смотрит на мою ширинку и отступает.
— Приходи, а мне нужно набрать ещё людей.
— Хорошо, — отвечаю я и уже представляю, какая она в постели.
Марина упархивает, как белая бабочка в вестибюль.
У кого-то сегодня будет секс — думаю я.
Нужно успеть привести себя в порядок.
Я, мурлыкая под нос песню про город-сказку, город-мечту, поднимаюсь на свой этаж, подхожу к двери 6.09, прислушиваюсь.
За ней тихо. Открываю. Следователя нет. Комната пуста. На столе — его бумаги, портфель, на кровати — смятая простыня.
Вытаскиваю из-под кровати чемодан, достаю из него свою рубашку.
Вспоминаю, что где-то на этаже есть бытовая комната. Выхожу в коридор.
Вяжущая за своим рабочим столом дежурная, кивком показывает на дверь в конце коридора.
— Там электрический утюг, на столе — байковое одеяло. Гладить умеете? — спрашивает она не гляда на меня. Видно, что она всё ещё обижена на мои утренние слова.
Утвердительно киваю и отправляюсь в указанном направлении.
Тяжёлый утюг не слушается и никак не хочет разглаживать помятости на рубашке.
Через полчаса мучений кое-как справляюсь с задачей и возвращаюсь в номер.
Горемыкина всё ещё нет. Я подхожу к его тумбочке. Там лежит бритвенный станок.
— «Ленинград», — читаю вслух название лезвия.
Рядом — крем для бритья, кисточка, стаканчик. Мне никогда не приходилось бриться такой. Но я видел, как это делали в фильмах.
Иду в санузел.
Я взбиваю кисточкой крем в стаканчике, помещение наполняется приятным запахом, наношу на лицо.
Потом беру бритву, подношу к подбородку. Первое движение — и я чувствую, как лезвие впивается в кожу. Порез. Чёрт. Нужно поучиться.
Я быстро зажимаю рану пальцем. Кое-как добриваюсь.
Рану заклеиваю кусочком бумаги, отмываю кисточку, стаканчик, бритвенный станок и кладу на место.
Интересно, а где у Горемыкина одеколон? Надеваю рубашку, смотрю на себя.
И в этот момент открывается дверь.
Входит Горемыкин. Короткий взгляд на тумбочку, на мой порез.
— А тебя не учили, что брать чужие вещи нехорошо? — спрашивает он, — на свиданку собрался?
— Павел Дмитрич, так это… У нас, кроме собственных писюнов, всё общее — социалистическое!
Один-один, дедуля!
Я быстро застёгиваю рубашку, поправляю воротник и, стараясь не смотреть на него, проскальзываю мимо.
— Я на концерт вниз, не хотите фольклорную музыку послушать?
— Спасибо, да уж как-нибудь обойдусь…
— Буду поздно, не ждите меня, Пал Дмитрич!
Он лишь ведёт головой, цокает, мол, молодёжь совсем не та пошла.
Сбегаю вниз по лестнице.
Так, где ты, моя ненаглядная, где…?
А вот где! В первом ряду, в полупустом зале, рядом с Николаем.
Марина оглядывается при моём появлении, машет пальчиками и посылает воздушный поцелуй…
