Мужчина в пиджаке, с портфелем, оборачивается, бросает коротко:
— Не понятно — парень или девка. Отрастил космы, ума нет.
Качок с толстой шеей хватает Шатова за жилетку, тянет на себя.
— Снимай эту дрянь, понял? Пока я тебе голову не открутил.
Второй качок ухмыляется.
— А это что за патлы? Ты баба, что ли? Сейчас отведу в парикмахерскую, обреют наголо, как новобранца. Будешь знать, как прикидываться непонятно кем.
Шатов бросает взгляд в мою сторону. В глазах — мольба о помощи. Он просит, чтобы я вмешался.
Качок бьёт его под дых. Шатов складывается пополам, хрипит, хватается за живот.
Старуха в платке цокает:
— Так его, так! А то распустили молодёжь, ходят как чучела!
— Э, ну хорош! — вырывается у меня.
Коренастый качок, что пониже, оборачивается, смотрит на меня, сужает глаза.
— Тебе-то что? Иди куда шёл.
— Отстаньте от него.
Качки переглядываются. Потом лысый ухмыляется, и они оба разворачиваются ко мне.
— Ну, давай, вали, заступник, — говорит он, толкая меня в плечо.
Я делаю вид, что отступаю, немного разворачиваюсь, но тут же пытаюсь засадить лысому в челюсть.
Тот легко уклоняется от моего удара и сбивает меня с ног. Сжимаю голову руками, подгибаю колени. Они больно пинают ногами — по рукам, по бокам, по спине.
Я краем глаза замечаю, как Шатов сваливает в сторону метро.
Вот говноед!
Где-то рядом слышен старушечий голос:
— Милиция! Милиция!
Это кричит та самая старуха, которая обозвала Шатова лахудрой.
Мы едем в вагоне метро. Я притрагиваюсь к губе. Она разбита. Висок и щека поцарапаны и саднят.
Шатов несёт свою чушь про рок-музыку, но я его не слушаю.
Я замечаю Беллу. Она стоит у двери, держится за поручень. Утирает слёзы платком.
Через пару часов я делаю самый неудачный в жизни заход в надежде перепихнуться с ней по-быстрому в мастерской её деда на Арбате.
Она замечает, что я её разглядываю, чувствую себя неловко и тут же отворачиваюсь.
Не моё дело, что у неё там стряслось. Когда я оказался у неё в мастерской, она уже была в порядке, а значит, в моём вмешательстве нет необходимости.
Отворачиваюсь, смотрю в окно, в чёрный тоннель.
Это что же получается? Я обречён на бесконечный повтор 26 июля? Сдаваться я не собираюсь.
Наверняка есть выход. Есть ключ, надо его найти, чтобы вырваться из этой петли времени. Когда мы выходим из вагона, я спрашиваю Ивана:
— Шатов, расскажи мне, где ты вчера был?
Глава 13
С хрена ли тридцать пять?
К моему удивлению, Шатов вдруг замыкается, мрачнеет и опускает голову:
— Да нигде я не был, а что?
— Ничего. Ты на вопрос не ответил.
— Ответил.
Он не смотрит в мою сторону.
Так, а это что ещё за херня?
— Шатов, ты что темнишь?
— Отстань!
Ничего себе, он огрызается? Ладно…
Молчу. Я ещё всё узнаю, Шатов.
Нет, так просто я сдаваться не намерен. Может, это всего один раз произошёл повтор, сбой в матрице, как говорили в фильме «Матрица».
А завтра я заживу по-прежнему.
Белла выходит на станцию раньше, как и вчера.
Додумать мысль я не успеваю — мы приехали на Арбатскую. Я уже знаю, что увижу, когда поднимусь на поверхность.
В начале улицы, прямо у ресторана «Прага», на брусчатке сидят те же трое панков. Ирокезы, кожа, цепи, нашивки.
Один из панков — высокий, худой, с цепочкой из скрепок — вертит в руках пачку сигарет «Ява».
Две девушки, проходя мимо, решаются подойти.
Одна из них, с короткой стрижкой, улыбается и просит закурить. Панк смотрит на неё, потом на свою пачку, потом отвечает негромко, но так, что я слышу:
— Был папирос, да и тот прирос.
Вот урод!
Дружки его мерзко смеются. Девушки отворачиваются, уходят быстрее, не оборачиваясь.
Дальше — урна, рядом с ней валяется вафельный стаканчик — фруктовое мороженое растаяло и потекло по брусчатке.
Ещё дальше на тротуаре стоят мольберты, художники сидят на раскладных стульчиках, предлагают прохожим нарисовать карикатуру.
Сейчас будут кришнаиты.
И точно, слышу, как звуки их музыки постепенно нарастают.
Человек десять, все в оранжевых одеждах — длинные просторные одежды, похожие на рясы, головы выбриты, у некоторых крошечные хвостики на затылке.
Они движутся вдоль Арбата лёгкой трусцой, почти танцуя на бегу, и лица у них светятся какой-то странной, восторженной улыбкой.
Впереди колонны — высокий парень чуть старше меня возрастом, с мощным торсом, его лицо покрыто капельками пота, но он улыбается во весь рот, бьёт в двусторонний барабан. Видимо, это их вожак или как он у них там называется.
За ним — женщина с бронзовыми тарелочками в руках. Она ударяет ими друг о друга в такт барабану, издавая звонкий, острый звук, который пронзает воздух. Остальные кришнаиты идут следом, хлопают в ладоши и громко поют:
— Харе Кришна, Харе Кришна, Кришна Кришна, Харе Харе…
— Молодой человек, не желаете дружеский шарж? — спрашивает с улыбкой шаржист, показывая на свои работы, развешанные на верёвке.
— Не хочу, дорого у тебя!
— Это всего пятнадцать минут!
— Ничего не дорого, присаживайтесь! Отвали, хочешь, я сам тебя за пятёрку нарисую? — интересуюсь я. — Только деньги вперёд!
— Нет, уж спасибо, — недовольно косится в мою сторону художник, пытаясь понять, шучу ли я. Или, быть может, у артели шаржистов появился конкурент.
— Ну как хочешь, дядя!
Настроение паршивое.
Среди шаржей советских знаменитостей вижу Петросяна, Ширвинда с Державиным. Все они смотрят на меня с издевательской усмешкой.
Замечаю шаржи рок-музыкантов.
— Шатов, Цой твой умрёт через пару лет, разобьётся на «Москвиче» 2141. А остальные рокеры просто наркоманы и нарциссы. Не станет твой рок никакой новой религией! Новой религией станет попса, успешный успех и бабки!
Он хмуро вышагивает рядом и ничего не отвечает.
— Шатов, хочешь фокус? Смотри, сейчас вон тот мужик перевернёт лоток с матрёшками.
Шатов недоверчиво косится в ту сторону, куда я показываю.
Чуть впереди двое продавцов уже сцепились в ссоре, один из них переворачивает лоток с матрёшками.
— Ты что делаешь, баран! — кричит второй, высокий, с красным лицом.
— Это был мой клиент! Мы же с утра договорились держать цену и не дешевить! Какого хрена ты этому американцу полтос уступил? — упрекает коренастый, с короткой стрижкой.
— Надо и уступил! Тут все клиенты общие! Хотел бы продать, продавал бы, он возле тебя тёрся целых десять минут. Я разве виноват, что он ко мне перешёл?
Тот, чей прилавок был опрокинут, пытается перевернуть упавший столик, но его оппонент пинает стол ногой, и матрёшки разлетаются по брусчатке. Вокруг потихоньку собирается толпа зевак, желающих досмотреть, чем кончится дело.
— Сука, я на тебя Вахтангу пожалуюсь!
— Да мне по хрену, жалуйся хоть в ООН.
Шатов замедляет шаг.
— Пошли, Шатов, хотя если хочешь, оставайся.
— Не, я с тобой.
Видимо, Шатов боится, что я сольюсь.
Мы проходим мимо подворотни, из которой несёт мочой.
— Фу, бля, ну и духан, — констатирую я, стараясь проскочить это место как можно скорее. Шатов молча вышагивает за мной.
Сейчас он увидит своих дружков.
Один…
Два…
