Большой игрок 2 (СИ) - Моури Эрли

— Зачем тебе про барсучка? Это не очень приличное, Саш. Ты же еще маленький мальчик, — она наклонилась ко мне, держа хрустальную сахарницу и провела пальцами левой руки по моим опухшим губам. — Мне тебя жалко. У такой стервы, как я, редко бывает на сердце жалость, а вот тебя жалко. Какие негодяи тебя так отделали?

— Хочешь еще кусочек интриги? — я задержал ее руку. — Это отделали не меня. Сейчас ты думаешь, что я сказал глупость, но потом поймешь, что сказанное мной правда. Давай, моя принцесса, колись, что такое «барсучок»!

— Отделали не тебя? — и без того крупные зрачки пани Ольховской стали еще больше и чернее. — Пьердоль шъйэ! — выдохнула она с какой-то недоброй улыбкой.

— Что ты сейчас сказала? — я не понял ни ее слов, ни вложенных в них эмоций.

— Тебе по-русски? Я сказала: не пиз*и! Я не дурочка, чтобы такое слушать!

— Боги! Какие интересные обороты речи у высококультурной аристократии! — восхитился я. — Ань, дорогая, давай ты не будешь делать поспешных выводов? Я все расскажу по порядку и поясню свои слова, но сначала ты расскажи про барсучка.

— Нет, ты сумасшедший! Конечно же, ты сейчас несешь глупости. Хорошо… — она помедлила. — Хорошо, я расскажу — сам напросился. Пусть это будет сделка, — Ольховская отошла к плите, дернула бронзовый рычажок, повернула лимб с насечками. — Барсучок — дурацкая игра. Такое в голову может прийти только мне и только в Савойском театре. Ты знаешь, как ведут себя барсучки? Нет? — она обернулась, взяла со стола кофейник. — И я не знаю. Я думала, эти зверьки ползают в лесу под деревьями и все время сопят своими мокрыми носиками. Ну и так вышло… Как-то… Смотрела на декорации леса на сцене и все это представила. В общем, Тихомиров… Сейчас будешь ревновать! — предупредила она, снова повернувшись ко мне.

— Рассказывай, — я напрягся.

— Он же наглый, как и ты. Заехал ко мне после успешной премьеры с двумя бутылками шипучего, — художница насыпала несколько ложек кофе в кофейник. — Мы выпили немного. Ну я расслабилась, а он, как обычно, начал домогаться, полез меня целовать. Я в шутку и по глупости взяла и предложила ему сыграть в барсучка. Он не знал, что это за игра, я же ее сама придумала. Обрисовала ему весь художественный замысел, по которому… Он, в общем, Тихомиров должен посопеть своим наглым носом в моей… норке, — видя мое недоумение, художница подтвердила: — Да, да, ты правильно понял там, в мокрой женской норке.

— Аня! — я даже привстал. Если бы эту идиотскую историю рассказала мне не Ольховская, а, допустим, Лиза или, черт с ней, Самгина, то я бы, наверное, подавился хохотом. Но от баронессы слышать это было как-то не смешно.

— Зря я тебе это сказала, — она звякнула крышкой кофейника. — Ну, так вышло. Говорю же, в Савойском… это просто бля*ский дом. Саш, я не такая на самом деле. Мне было весело, еще это вино, бокала три… Захотелось подурачиться.

— И подурачились? Он сопел в твоей норке? — я подошел к ней.

— Сопел. Еще как сопел. С таким восторгом, азартом. Я побоялась, что он и в заднице у меня засопит. Я ему даже по лысине нашлепала, чтобы мне туда соплей не напускал! — она кисленько усмехнулась, покосившись на меня.

— Тебе это понравилась? — тихо спросил я.

— Да, понравилось. У меня долго не было мужчины. Я к себе никого не подпускала. Тем более в театре — там если оступишься, может так понести. Понравилось, Саш. Если тебе столь важно, то… В общем, я кончила так, что носик ему промыла. И на этом все! Больше таких игр у меня с Тихомировым никогда не было, хотя он очень-очень хотел. Измучил меня своей прилипчивостью, — она подошла к окну, вязала пачку сигарет, не став открывать, бросила ее.

— Аня, ты спала с ним? — я оперся на край стола. Вот задела она меня!

— Отстань! И ты уже об этом спрашивал! — она поджала губы.

— Ань, — подойдя сзади, я положил ей руки на талию. — Ревную, — признался я.

— Ты мне нравишься. То, что я рассказала, это скверная история, хотя, с другой стороны, она веселая. Конечно, я не святая. А чего ты ожидал, Саш? Думал, что я еще девочка? Вся такая невинная и жду только такого принца, как ты? Все-таки я старше тебя на целых четыре года и было в моей жизни всякое, но не думай, будто я такая шлюха, как многие в нашем театре, — сказала она, не поворачиваясь.

— Сейчас же у тебя с Тихомировым ничего нет? — я прижался к ней сзади.

— Сейчас нет. Хотя он думает, что есть. Но меня его мнение не интересует. Пусти! Кофе сбежит! — она поспешила к плите.

— А со мной у тебя есть? — в душе у меня тихонько бушевала буря. Я злился. Нет, понятно, что к двадцати восьми годам такую красавицу не обошли мужчины. Но этот вот «барсучок», да Тихомиров!.. Это хуже, чем острая зубная боль.

— С тобой? — она обернулась, наливая кофе и не спеша ответить на мой вопрос. По кухне поплыл густой аромат бодрящего напитка. — С тобой у меня «АпПельсин». Считай, что я как бы беременна им от тебя. Правда, мне становится все более интересно, что выйдет из твоей идеи. Ведь она очень необычная. Случилось даже кое-что невероятное: меня начали интересовать деньги. Нет, жадность к ним не появилась, но проснулось что-то вроде азарта, жажды победы в начатом тобой соревновании, где деньги важный атрибут этой игры. Ведь «АпПельсин» — это же вызов и соревнование всяким другим серым, унылым заведениям, где продают тряпки. Вчера я даже попробовала рисовать модели необычных платьев. Пока не покажу — не проси!

Вот же сучка! Конечно, она прекрасно понимала мой вопрос. Разве про «АпПельсин» я спрашивал ее сейчас⁈ Я рад, безумно рад, что ее зацепили мои идеи с необычным для этого мира модным домом. Но в эту трогательную минуту я хотел знать другое!

— Ань, — я остановил ее с двумя парящими чашками на полпути к столу. — Не надо сейчас про платья и модный дом. Я хочу лично про нас. Нас двоих.

— Послушай, Рублев, не слишком ли ты быстрый? Я уже сказала: ты у меня отвращения не вызываешь. На этом успокойся. И пропусти — чашки горячие! — она поднесла одну из чашек к моему животу и усмехнулась. — Эй, смотри, осторожнее! Одно движение и даже Сехмет звать не потребуется.

Я попятился — угроза вышла серьезной.

— Рассказывай про надпись на моей картине и про роспись на своем лице. Я свою часть сделки выполнила, — баронесса устроилась напротив меня на стуле и, давая понять, что вся во внимании, наклонила голову вперед. Светло-льняные волосы упали на ее красивое лицо.

— Ань, как я уже сказал, в мою историю будет очень трудно поверить. Но ты постарайся. Не считай меня без причин лжецом, — начал я. Замолчал, подбирая слова. Я уже прокручивал этот разговор в мыслях, понимая, насколько сложно будет донести хотя бы часть правды до Ольховской. Конечно, имелся иной вариант: вообще ничего такого ей не рассказывать и, разумеется, не оставлять того провокационного следа на ее картине. Но это хреновый вариант. Хреновый тем, что у художницы уже набралось множество вопросов ко мне, на которые я обещал ответить, но пока увиливал от них. Например, мое якобы театральное повешенье.

— Я слушаю, — баронесса смахнула волосы с лица и втянул носиком кофейный аромат.

— У меня есть знакомый маг. Очень хороший маг, такой, что в этом мире ему мало найдется равных, — я сделал крошечный глоток кофе. — Так вот, он научил меня выходить из тела. Как бы превращаться в призрака и летать, бесплотным и невидимым…

— Пьердоль шъйэ! Снова, снова мне врешь! Чертов Аппельсин! Я тебя сейчас кофе оболью! — вспыхнула Ольховская. — Немедленно говори правду! Я тебе сказала все как было про барсучка, а ты!..

— Ань! Ну, пожалуйста! Выслушай! — я крепко прижал ее ладонь к столу своей. — Не горячись и послушай! Давай будем логичны и разумны? Вот откуда я, по-твоему, мог знать, что ты вчера рисовала картину, на которой как бы я спускаюсь со свечой…

— Ты ее видел сейчас! — оборвала меня полячка.

— Послушай дальше! Не спеши с выводами! — настоял я. — Откуда я мог знать, что эту картину ты рисовала почти раздетой. На тебе был белый типа корсет и белые кружевные трусики. Да, еще высокие черные чулки. Так же?