Выживала. Том 2 (СИ) - "Arladaar"

Бабка Авдотья приехала не с пустыми руками: привезла целую гору пелёнок, подгузников, распашонок, чепчиков. Купила несколько ползунков с лямками, пинетки, носочки. Дала 100 рублей деньгами.

— Берите! От меня! — заявила бабка Авдотья.

Батя, зная, что маманя предпочитает постную еду, отварил картошки, пожарил минтай, нарезал хлеба.

— Садись, Авдотья Святославовна, закуси, чем бог послал, — предложил батя.

Пока бабка, батя и Женька сидели и ели, маманя стояла, прислонившись к подоконнику, и качала ребёнка на руках.

— Я к вам приезжать буду, водиться, — предупредила бабка Авдотья.

— Приезжай, мы что, чужие люди тебе? — уверенно ответил батя. — Мы тут иной раз не спим. Ночью как начнёт у ней то живот болеть, то обделается, встаём, зажигаем свет, копаемся иной раз по часу-два.

— А ты как хотел, забыл уже, как Женьку растил? — рассмеялась бабка Авдотья. — А мы ведь в бараках жили. А тебя как я растила? В деревне жили, ничего не было, вода и та в роднике замерзала зимой. Выйдешь на улицу, а там минус 50, снега в вёдра набьёшь и на печку. Растает, а там всего 2 литра воды. Так вот и жили… Ну а ты-то рассказывай, карапуз, как у тебя дела? Вон какой длинный стал!

Бабка Авдотья погладила Женьку по голове, шутливо потрепала по щеке.

— Всё нормально, бабушка, — солидно ответил Женька. — Занимаюсь спортом.

— А как ваш этот-то? — спросила бабка Авдотья, кивнув в сторону соседской двери.

— А… — неопределённо кивнула головой мама. — То неделю нету, придёт потом, день поживёт и опять уходит.

— Как бы его вам отсюда сковырнуть… — задумалась бабка Авдотья. — Глядишь, и вам поспокойнее было бы…

К сожалению, как сковырнуть соседа, никто не знал…

…В конце апреля снег уже практически растаял, лежал лишь под северной стороной домов. Однако во дворе всё равно было ещё топко, земля была сырая, и играть во что-либо было невозможно. И что делать на улице? Снег растаял, в хоккей не поиграешь, для футбола ещё грязно, а на асфальте перед подъездами играть было нельзя: можно было разбить окна, и если кто-то из взрослых видел одного из пацанов с мячом, сразу же мог накостылять по шее, а родители бы ещё добавили. Поэтому приходилось ходить гулять где попало.

Для Женьки прогулки были как глоток свободы. Он с тренировки-то старался приходить как можно позже. Иногда даже, приехав, несмотря на то, что хотелось есть, домой не шёл, играл во дворе или куда-нибудь шёл с пацанами, и делал так до тех пор, пока Мария Константиновна не возмутилась.

— Женька, ты не наглей! — строго заявила она. — Ты приезжаешь с Запсиба, я не знаю, то ли ты живой, то ли нет. Где-то там бегаешь, а вдруг нам тоже нужна какая-нибудь помощь, или надо в магазин сходить? Давай прекращай это. Приехал с тренировки, иди сразу домой, там поешь, сделаешь домашние дела, и можешь пойти на пару часов погулять. Я тебе обещаю.

На этом и сошлись, и теперь каждые 2 часа у Женьки были законными прогулочными часами. А что такое 2 часа? Да тут можно почти весь район обойти! И обходили! Первым делом шли на Абушку, которая в конце апреля значительно разлилась и затопила всю пойму. По реке несло толстые льдины: в верховьях, до того как в неё впадали тёплые промышленные стоки, река всё-таки замерзала. И когда начался ледоход, здоровенные толстые льдины, ломая прибрежные кусты, сплошным потоком неслись по руслу.

Рядом с речкой находилась 12-я школа: трёхэтажное здание, построенное ещё до войны. Во время войны в здании находился госпиталь для раненых, о чём говорила табличка у входа. Школа и манила, и представляла опасность: на территории за железным забором располагалась небольшая спортплощадка с железными конструкциями, из которых особенно манила дугообразная лестница, поднимающаяся на высоту, как минимум, второго этажа. Так и хотелось пробраться по ней от начала до конца, однако на спортивной площадке постоянно надо было остерегаться более старших пацанов, постоянно находившихся у школы: эти хулиганы запросто могли мелкоте накостылять по шее просто так, из шалости.

Если пройти по берегу речки вверх, можно было попасть на задворки педагогического института и педагогического общежития. Здесь иногда попадались интересные штуки, которые сотрудники могли выкинуть в помойку: например, старые журналы. Один раз нашли поломанные приборы из какой-то учебной лаборатории и, естественно, утащили их к себе во двор.

Если дойти до городской бани номер 1 и повернуть налево, можно было попасть в проезд, в котором находились злачные места: ресторан «Москва», самый первый в городе, построенный ещё при Сталине, восьмой гастроном, в котором торговля велась методом самообслуживания, винно-водочный магазин и павильон, где были два магазина: «Соки-воды» и «Кулинария».

Гастроном занимал отдельно стоящее здание. Поднявшись по ступенькам, можно было попасть в обширное помещение, из которого вправо вход вёл в кафетерий, в котором продавали готовые блюда и торты с пирожными. Прямо, в самом конце, находился рыбный отдел. Женька как-то подошёл к витрине: по левую сторону от кассы в витрине лежала замороженная рыба: камбала, навага, палтус, скумбрия, минтай, серебристый хек. Хорошей рыбы, лососей и осетров, не было. По правую сторону от кассы лежала копчёная и солёная рыба. В железных кюветах насыпана килька, селёдка, скумбрия. Стоят пластиковые овальные банки с солёной селёдкой. На стеллаже, у стенки, за продавцом, высокими пирамидами стояли множество консервных банок, от кильки в томатном соусе до прибалтийских шпрот. Цены… Дешёвые. Свежемороженый минтай стоил 37 копеек килограмм. Правда, вся рыба почему-то с головами и не потрошёная.

По левую сторону находился сам магазин. Продавали здесь одну бакалею:если пройти мимо кассы, то слева, у окон, стояли невысокие стеллажи с рядами трёхлитровых банок сока: берёзового, яблочного с мякотью, абрикосового, гранатового. Самый дорогой сок был гранатовый, и стоил целых 9 рублей, а самый дешёвый берёзовый — стоил 3 рубля. Тут же стояли литровые банки с фруктовым пюре и повидлом. Чуть поодаль трёхлитровые банки с маринованными зелёными помидорами и квашенными мелкими яблоками. Тут же стояли банки с томатным соусом и бобами в томатном соусе. Иногда выбрасывали томатную пасту в 3-литровых жестяных банках производства Болгарии или болгарские маринованные огурцы с помидорами в трёхлитровых банках, поэтому люди внимательно осматривали этот отдел.

Напротив полок с соками и овощными консервами тянулась длинная полка с сухими супами, приправами и разными блюдами, вплоть до картофельных оладий.

Если пройти на противоположную сторону этого рядом, там были ещё полки, на которых располагались крупы, лапша, мука и сахар в пакетах из плотной многослойной коричневой бумаги. Чуть дальше к кассе располагались коробки чая, какао-порошка и ячменного кофейного напитка. Часто продавались кофейные зёрна в бумажных пачках. Однако кофейные зёрна не так-то просто пустить в обиход: продавались они зелёными, сначала их надо было жарить, потом молоть, и уже потом варить из них кофе, поэтому особым спросом они не пользовались. Зато иногда сюда выбрасывали настоящий растворимый индийский кофе в жестяных банках, и вот его-то уже расхватывали, из-за чего всегда давали в нагрузку какой-нибудь неликвид, например, лавровый лист или перец в пачках.

На другой полке, стоявшей напротив, лежали карамели, развешанные по 200 граммов в кульки из хрустящего прозрачного пластика. Иногда выбрасывали зефир и мармелад в картонных коробках или железные баночки монпасье. Однако самые дорогие конфеты, шоколадные, московскую карамель «Раковые шейки» и шоколад, продавали за прилавком, находившимся здесь же, у стены. Тут же продавали сахар на развес: кубинский, тростниковый, жёлтого цвета, по 78 копеек за килограмм, и краснодарских совхозов, свекольный, по 84 копейки. Продавщица быстро скручивала кулёк из коричневой плотной бумаги, пластиковым совком насыпала туда конфеты или сахар, смещая грузики на механических весах, потом щёлкала костяшками деревянных счётов, писала на кульке вес и стоимость, которую нужно было заплатить на кассе.