Я сел на откидное сиденье у борта, положил автомат на колени. Дядя Саша устроился напротив, достал сигарету, но курить не стал — только покрутил в пальцах, разминая табак.
Мы расслабились. Вертолёт стоял в ложбине, двигатели остывали, внутри стало прохладно, но терпимо. Я прикрыл глаза, прислушиваясь к завываниям ветра снаружи. Олег возился с раненым, поправлял бинты. Борисов и Денис уже дремали, привалившись друг к другу.
Пилот в кабине сидел неподвижно. Я краем глаза следил за ним, но он казался спокойным — закрыл глаза, откинулся в кресле, руки на подлокотниках.
И только я расслабился, подумал что ничего неожиданного можно не ждать, как он резко дернулся, сунул руку под кресло и выдернул блеснувший в тусклом свете пистолет.
— Стоять! — заорал я, вскакивая. Автомат скользнул по коленям, но я не успел его перехватить.
Он выстрелил.
Первую пулю я почувствовал плечом — удар, жжение, словно раскалённый прут воткнули в мякоть. Меня развернуло, голова мотнулась. Вторая пришла в грудь, чуть ниже ключицы. Что-то хрустнуло, перехватило дыхание, я рухнул на колени, не удержав автомат. Тот упал на пол.
— Василий! — крикнул дядя Саша.
Я пытался поднять руку, но она не слушалась. Потолок вертолёта поплыл, закачался. Звуки стали глухими, далёкими, будто ватой заложило уши. Пилот выстрелил ещё раз, кто-то закричал по-английски, потом по-русски, потом всё смешалось в один сплошной гул.
Я свалился лицом вниз. Пол был холодный, жёсткий.
Темнота.
* * *
Очнулся от тряски. Вертолёт летел.
Первое, что почувствовал — голод. Дикий, выворачивающий желудок. Словно внутри кто-то скрёб когтями, кусал изнутри. Я облизнул пересохшие губы, попытался сглотнуть — во рту сухо, как в пустыне, язык прилип к нёбу.
Потом вспомнил. Меня снова убили и я снова воскрес.
Осторожно открыв глаза, понял что лежу на спальнике, под головой — чей-то вещмешок.
Рядом дремал Олег. Сидел на корточках, прислонившись к борту, автомат на коленях. Голова опущена, глаза закрыты. За ним, в глубине грузового отсека, маячила ещё одна фигура — Борисов, кажется. Тоже спал, укрывшись шинелью.
Я приподнялся на локте. Тело слушалось плохо — слабость, дрожь в руках. Пальцы не сгибались. Язык по-прежнему прилипал к нёбу.
— Олег, — позвал я.
Он встрепенулся мгновенно. Открыл глаза, увидел меня, подскочил. Присел рядом, заглянул в лицо.
— Василий! — крикнул он, перекрывая шум двигателей. — Живой?
Я кивнул, хотел сказать «как видишь», но из горла вырвалось что-то нечленораздельное.
Он схватил меня за плечо, сжал, потом отпустил. Лицо у него было осунувшееся, глаза красные, под ними чёрные круги, щетина.
— Долго ты в этот раз, — сказал он. — Больше суток провалялся. Мы уж с Карлычем думали — всё, каюк.
Я попытался сесть. Олег помог, подхватил под спину.
— Воды дай, — прохрипел я.
Олег достал флягу, открутил крышку. Я сделал глоток — тёплая, противная, с привкусом железа, но язык ожил. Ещё глоток. Ещё.
— Что с пилотом? — спросил я, возвращая флягу.
Олег скривился.
— Завалил я его, — сказал он.
— А там кто? — покосился я на кабину.
Олег усмехнулся.
— Карлыч. Старый чёрт! Больше прибеднялся.
Я повернул голову. В полумраке кабины виднелся силуэт — дядя Саша сидел в левом кресле, смотрел на приборы, иногда трогал рычаги. Прямая спина, уверенные движения.
Зная особенность пробуждения, Олег полез в вещмешок, достал консервы, открыл. Тушёнка, каша. Холодные, с белыми хлопьями жира. Я взял банку, зачерпнул ложкой. Жевал, глотал, не чувствуя вкуса. Голод выл внутри, требовал ещё.
Олег подал вторую банку. Я опустошил и её. Потом третью. Четвёртую.
На четвёртой отпустило. Желудок успокоился, перестало мутить. Вытер руки о штаны, откинулся на спальник.
— Куда летим? — спросил я, глядя в потолок.
Олег помолчал. Потом ответил, перекрикивая гул двигателей:
— А чёрт его знает. Пытались к порталу, но там вертушки крутятся. Пришлось удирать.
— Заметили?
— Не успели, наверное. Карлыч низко шёл. Метров десять, не больше.
Я кивнул. Дядя Саша всегда знал, что делал.
— А сейчас?
— Сейчас летим куда-то на юг. Он говорит, надо оторваться подальше, подождём, пока остынут, успокоятся, потом вернёмся к порталу.
Вертолёт тряхнуло, бросило вниз. За иллюминатором проплыл лес, потом поле, потом снова лес. Низко, очень низко — казалось, лопасти вот-вот заденут верхушки деревьев.
В грузовом отсеке зашевелились. Борисов сел, протёр глаза, зевнул. Увидел меня — и замер.
Глаза у него стали круглыми, рот открылся, застыл.
— Ты… — сказал он. — Ты же…
Он замолчал. Переводил взгляд с моего лица на пятна крови на разгрузке, на рваные дыры в комбинезоне.
— Спокойно, — сказал Олег. — Потом объясню.
Борисов перевёл взгляд на него, потом снова на меня. Сглотнул.
— Потом, — повторил он. Кивнул. Отвернулся, уставился в стену.
Я закрыл глаза. Вертолёт гудел, трясся, нёс нас над мёртвой землёй. В груди саднило, плечо ныло, но голова работала ясно, сытость сделала своё дело. Хотел спросить что-то, но внезапно почувствовав разливающееся по телу тепло, задремал.
Проснулся от тишины.
Резко, будто кто-то ткнул в плечо. Открыл глаза. Вертолёт не двигался. Двигатели молчали.
Я сел. Тело слушалось уже лучше — слабость осталась, но дрожь прошла. В груди ныло, плечо болело, но уже совсем не много, — «эффект памяти».
В отсеке темно. Только тусклые лампы аварийного освещения горели под потолком, отбрасывая жёлтые круги на пол. Олег спал рядом, свернувшись на спальнике, подложив под голову вещмешок. Борисов и Денис — напротив, вдоль стены. Раненый лежал на носилках.
Я поднялся, держась за борт. Ноги дрожали, но держали. Подошёл к иллюминатору, прижался лбом к холодному стеклу.
Снаружи темно. Ни луны, ни звёзд. Небо затянуто облаками, такими низкими, что, казалось, висят над самой землёй. Внизу — снег, какие-то здания, силуэты деревьев.
Я повернулся к кабине. Дядя Саша сидел в кресле пилота, откинувшись на спинку. Глаза закрыты, руки на коленях. Дышал ровно, но я знал — не спит.
— Карлыч, — позвал я тихо.
Он открыл глаза сразу, на самом деле не спал. Повернул голову, посмотрел на меня. В свете приборов лицо казалось каким-то потусторонним.
— Очухался? — спросил он.
— Очухался. Где мы?
Он потянулся, зевнул, прикрывая рот кулаком.
— А чёрт знает. Какой-то поселочек у черта на куличках. Сел, чтобы по-ночуге не влететь во что-нибудь.
— Далеко от портала?
— Километров четыреста, наверное. Может, больше.
Я посмотрел на светящиеся в темноте стрелки часов, они показывали восемь. Сначала не сообразил, сопостовляя с темнотой за окном, но потом понял что кончился завод пока я был в отключке.
* * *
С рассветом позавтракали. Олег разогрел на сухом спирте каждому по банке с кашей. Дядя Саша включил обогрев — из вентиляционных решёток потянуло тёплым воздухом, и в грузовом отсеке стало почти уютно.
Штабс-капитан Борисов и Денис смотрели на меня с опаской. Косились, отводили взгляды, но молчали. Я жевал кашу, не обращая внимания. Потом Борисов не выдержал:
— Как это?
— Потом, — сказал я, не поднимая головы. — Всё потом.
Он замолчал. Денис сидел рядом, сжимал ложку, смотрел в пол.
Олег разлил кипяток по кружкам, бросил в каждую по щепотке кофе. Кофе кончался — на дне пакета оставалась горстка.
— Что делать будем? — спросил он. — В городе нас ждут.
— Лететь на этой махине — самоубийство, — сказал дядя Саша. — Заметят, собьют. В лучшем случае.
— В худшем — возьмут в плен, — добавил я. — А нам плен не нужен.
Дядя Саша почесал щетину.
— Может, подлететь поближе, бросить вертолёт и пешком? — предложил Денис.
— Как вариант, — согласился Олег.
За бортом что-то загудело.
