Громов. Хозяин теней. 7 (СИ) - Демина Карина

Татьяна поджала губы, но промолчала.

И да, что тут скажешь. А ей знать надо. Не я с ним жить собираюсь, семью строить. Так что… лучше послушать сейчас, когда у них ещё есть возможность передумать.

Только она ж не передумает.

— И дар требовал выхода. Я лечил. Потом снова. И опять. Вычёрпывал себя досуха, но сила всё равно прибывала. Это как будто в истории про неразменный рубль. Я трачу, а он возвращается. Я трачу, а он снова… — Николя дёрнул головой и, подняв руки, коснулся висков. — И с прибытком. А если не тратить, то сила просто разорвёт. Изнутри. От наставника пахнет табаком. Он курит мало, исключительно трубку и когда предстоит сложная операция. Или дело, которое ему не по душе. Но в госпитале спокойно. Ничего такого, что требовало бы его вмешательства. Наоборот, затишье. Я хорошо поработал. А он курил… он курил какой-то такой табак, особенный, ему доставали. Запах очень резкий. Нет, не неприятный.

Карп Евстратович слушает, только ложечку серебряную в пальцах крутит. Влево и вправо. Вправо и влево. Ложечка ловит отблески электрического света, рассыпая их по белоснежному фарфору.

— Он говорит, а я не могу понять смысла. Но нюхаю этот табак. И мне почему-то смешно. Сейчас стыдно…

— Не отвлекайтесь, — попросил я.

— Да. Конечно. Потом голова закружилась. Резко так. Откат пошёл. И я покачнулся. А он подхватил и сказал, что домой меня в таком состоянии не отпустит. Повёл к себе.

Хорошим мужиком, надо полагать, был этот его наставник.

— У него кабинет такой… был. Несколько комнат. Процедурная. Личная. Там он принимал тех, кто желал конфиденциальности. Или просто своих пациентов. Порой вёл интересные случаи, даже когда человек не мог заплатить. И по научной работе тоже. При процедурной обычно сестра милосердия дежурила. Его личная. Рядом — приёмная. Дверь из коридора вела в неё. Она на две части разделялась. Кабинет и смотровая. И там кушеточка. На неё меня положили.

Николя снова поморщился.

— Помню, он медсестре сказал, что я по молодости не рассчитал сил. Переутомился. И сказал, чтобы она принесла сладкого компота и какой-нибудь еды, потому что, как очнусь, то есть захочу. И что потом она может быть свободна. Пациентов не будет, а он с бумагами поработает. Он редко сам брался за бумаги. Просматривать карты мог, но скорее указывал, что нужно исправить в записях. Или добавить. Или ещё что. А вот сам — нет. Не любил писать. У него ещё почерк такой, что сам прочесть порой не мог. Меня уложили, и я окончательно провалился в сон. Вот. А потом не то, чтобы очнулся. Такое состояние, знаете, которое бывает на грани, когда ты понимаешь и слышишь, что происходит вовне, но при этом сам не способен пошевелиться. Жуткое, по правде говоря.

Сонный паралич?

Да, случалось. Та ещё погань.

— Голос его помню. Жёсткий. Резкий. Но слова сперва ускользали. Кому-то что-то выговаривал. А ему ответили, что он слишком уж близко принимает всё к сердцу. Что настоящий исследователь должен проявлять спокойствие и хладнокровие. Да. Это слово показалось мне холодным. Хлад-холод. И я понял, что замерзаю. На самом деле это естественная реакция организма на перерасход силы. Но тогда я испугался, что замёрзну. А наставник сказал, что спокойствие и хладнокровие не имеют ничего общего с равнодушием. И что в ином случае очень легко утратить душу, вообразив себя богом. Ибо только Господу дано распоряжаться жизнями человеческими, не говоря уже об ином. Тогда тот, другой, рассмеялся. Мол, неужели наставник до сих пор верит в поповские байки? Что наука давно доказала, что бога нет…

Ну, тут я могу поспорить.

И не только я. Татьяна открыла рот. И закрыла. Правильно, не стоит человека с мысли сбивать.

— Он говорил, что религия делает людей слепыми. Что она закрывает путь к знанию, а только знание и есть истинное сокровище. Что-то там ещё было про титанов науки, про возвышение всего человечества, которое встанет на вершине… забыл, чего именно. И он говорил так, будто верил. А потом добавил, что редко кому предоставляется такой шанс, как наставнику. Что его способности и знания оценили. И что его методики нужны. Они могут принести немалую пользу в создании нового человека и нового человечества.

У Карпа Евстратовича заскрипели зубы. Но тоже удержался от комментария.

— А наставник ответил, что их теории нежизнеспособны. Что человек — творение Господа, что наука, пусть и узнала о нём многое, но процесс познания бесконечен и что-то такое вот ещё. Признаюсь, я тогда не слишком внимательно слушал. Если бы знал…

— Если бы да кабы, — проворчал Карп Евстратович.

— И что их вмешательство будет иметь непредсказуемые последствия. Как он выразился, этот эксперимент даже на животных ставить нельзя. Вот… а гость его возразил, что это не эксперимент, это принципиально новый путь, который откроет перед человечеством уникальные возможности. Что мир стоит на пороге новой экспансии. Новой эпохи великих открытий. И что учёные — это моряки, которые должны преодолеть свой океан…

Красиво.

Особенно на молодых такое действовать должно. Интересно, Ворону то же самое говорили? И он вообразил себя первопроходцем? Хотя на деле был лишь свежей лабораторной мышью.

Именно это он, кажется, и начал осознавать.

— А наставник перебил его. Мол, что не стоит путать преграды физические с принципиально иными условиями мироустройства и существования. И тот факт, что существуют люди, способные пребывать в кромешном мире без ущерба для себя…

Это он об охотниках, полагаю.

— … ещё не означает, что их способности можно передать кому-то иному. Что он допускает увеличение сродства и приспособление людей к влиянию нового мира, как и саму теорию эволюции. Однако даже автор этой теории согласился бы, что процесс сей не идёт быстро. Понадобятся сотни и сотни лет. А ускорение его искусственно, путём соединения людей и тварей — это сказка… вот. Как-то так.

Николя не открыл глаз.

Сказка.

Что ж, прям не терпится найти того мудака, который сказку сделал былью.

— Что-то ещё? — Карп Евстратович выронил-таки ложечку, которая и звякнула о тарелку, заставив Николя вздрогнуть.

— Да. Пожалуй. Он сказал наставнику, что тому следует подумать. Хорошо подумать. И напомнил о клятве, которую тот принёс. А тот ответил, что никогда не забывает о клятвах. И в свою очередь просит уважаемого коллегу… он это так произнёс, нехорошо. Не с насмешкой, просто нехорошо. Неодобрительно. Так вот, просит, чтобы тот не вмешивался в дела лечебницы и его личные. И вовсе забыть о его существовании.

Перемирие, стало быть.

— Потом я слышал, как хлопнула дверь. И стало тихо. А спустя некоторое время запахло дымом. И резкий был запах. Вот…

— А потом?

— Потом я, кажется, снова отключился. Когда пришёл в себя, то обнаружил, что меня укрыли пледом. Мне было нехорошо. Я выпил компот. Съел… что-то съел, не помню, что именно. Это было и не важно. К тому времени вкус еды сделался на диво невыразительным. Да и о самой еде я начинал забывать, во всяком случае, в периоды обострения.

— С наставником вы не говорили?

— Нет. Я тогда добрался домой и выпал из жизни на несколько дней. Я отсыпался, потом ел и снова. Отправил записку, что надорвался. И мне позволили отдыхать. Я же работал. Мне так думалось. Пытался понять, чем компенсировать отток сил и в целом стабилизировать процесс. И мысли все, как одна, гениальными были. Знаете, бывает такое, когда видишь сон и кажется, что вот оно, идея, которая перевернет весь мир.

Знаю. У меня такое точно бывало.

— А потом просыпаешься и понимаешь всю их глупость. Вот и я. Когда дар стабилизировался, я понял, что все мои гениальные мысли сводятся к одному — дозу надо уменьшать. Я и уменьшил. И это помогло. На некоторое время. Я продержался ещё пару недель, прежде чем сорвался окончательно. Как-то вот так…

— Голос вы не узнали?

— Нет. К сожалению. Но… если позволите кое-какие мысли.

— Гениальные? — Карп Евстратович потянул за шнурок, что свисал над столом. — Думаю, гениальные мысли лучше всего потреблять с ухой. Или молодые люди предпочитают консоме?