Речной Князь. Книга 2 (СИ) - "Afael"

— Решето.

Гнус торопливо сунул мне сито. Я зачерпнул горсть черной грязи и с силой продавил ее сквозь ячейки на расстеленную дерюгу. На ткань посыпались плотные, влажные крупинки — пороховые зерна.

— Это и есть смерть? — Гнус опасливо покосился на черную россыпь.

— Почти. Пусть на ветру провялится.

Я достал из мешка крепкую, толстостенную глиняную крынку с узким горлом. Поставил на песок. Следом вывалил куски желтой серы и темные комья сосновой смолы, щедро перемешанные с мелкой речной галькой.

— А это на кой-ляд? — нахмурился Бес. — Смерть же вон, на дерюге сохнет.

— Голый порошок в горшке просто бабахнет. Громко, страшно, но доску не прожжет, — хмыкнул я. — А нам корабли жечь. Если взрывом раскидает во все стороны горящую смолу с серой — эта дрянь прилипнет к дереву. Водой не зальешь, хрен потушишь. Дерево займется как солома. А галька нужна, чтоб горшок наверняка в пыль разнесло.

Парни переглянулись. До них, кажется, только сейчас дошло, какого демона мы тут лепили весь день.

— Смерть в горшке, — жестко кивнул я. — Такого угощения Изяслав ещё не жрал.

Зерна подсохли быстро. В крынку я плотно, не жалея, набил куски смолы и серы с галькой. Сверху засыпал зернами пороха. Вдавил в узкое горло высохшую селитряную пеньку — огневик. Оставшуюся щель туго забил паклей.

— Бес, тащи вар.

Он метнулся к костру, где в котелке уже булькала жидкая смола для герметичности, и щедро залил горловину черным варевом.

Я поднял крынку, взвесив ее в руке. Тяжелая, пузатая, с торчащим мышиным хвостом фитиля. С виду — бабий горшок под простоквашу.

— Шабаш, — сказал я, отряхивая черные руки. — Пошли к Атаману. Пусть собирает стаю.

К закату на дальнюю косу стянулось почитай всё Гнездо.

Ватага пришла первой. Мужики сбились в толпу и переговаривались, косясь то на меня, то на пузатую крынку в моих руках. Следом подтянулись мастеровые: Дубина, Микула-кузнец и прочий люд. Дальше женщины — Дарья впереди всех, за ней остальные, пряча за подолами мелюзгу.

Бурилом стоял особняком. Рядом замерли Волк и Щукарь.

— Назад, — рявкнул я так, чтоб перекрыть шум ветра. — Все за бугор. Женщины, мелюзга — еще дальше, к самым ивам. Живо!

Толпа неохотно заворочалась, недовольно гудя.

— С чего бы? — крикнул кто-то. — Мы поглазеть пришли!

— Из-за насыпи поглазеешь. Сунешься ближе — башку оторвет.

— Брехня, бабий горшок какой-то…

— Этот бабий горшок, — я поднял запечатанную крынку над головой, — сейчас разнесет старый челн в щепу. И спалит то, что останется. Кто хочет проверить на своей шкуре — стой где стоишь. Остальные — за бугор!

Повисла недоверчивая тишина. Бурилом хмуро дернул подбородком, и толпа нехотя потекла за песчаный гребень, к ивняку. Женщины уволокли детей подальше. Ватажники залегли за насыпью, выставив макушки. Волк пристроился рядом с Атаманом, щурясь с хищным любопытством.

На открытой косе осталась только рассохшаяся долбленка, наполовину вросшая в песок. Ее выкинуло сюда еще давно, и с тех пор она гнила, превращаясь в труху. Нынче ей выпало послужить в последний раз.

Я подошел к гнилушке, поднял аккуратно опустил крынку под лолку. Плотно обложил бока сырым песком, чтобы не завалилась набок.

— Кормчий! — гаркнул Бурилом из-за насыпи. — Чего телишься⁈

— Обожди! — крикнул я, не оборачиваясь.

Без суеты достал кресало и кусок сухого трута.

Высек искру. Трут занялся красным глазком. Я ткнул тлеющий огонек прямо в торчащий мышиный хвост фитиля.

Вываренная пенька не дала пламени — она яростно зашипела, заплевалась едкими белыми искрами. Огонек стремительно побежал по шнуру к смоляной пробке, пожирая его с жадным треском.

До взрыва оставалось несколько ударов сердца.

Я опустил лодку и развернулся к толпе:

— В УКРЫТИЕ!!! — заорал я. — ПАДАЙ В ГРЯЗЬ, МАТЬ ВАШУ!!!

И сам рванул с места так, что песок брызнул из-под ног. Бежал, спиной чуя, как догорает смерть. Успел долететь до насыпи и рухнуть за нее, глядя на лодку. Рядом пыхтел Бес.

Шипящий огонек нырнул под смолу.

Глава 15

Слепящая вспышка, а потом сухой треск ударил по перепонкам.

Я вжался в песок, закрыв голову руками. Над спиной со свистом пронеслось каменное крошево. Следом на берегу зашлёпало. Я поднял голову, сплюнул скрипящий на зубах песок, щурясь от серного дыма, и уставился на берег.

Долбленку выпотрошило. Взрыв разворотил брюхо, выломал шпангоуты, раскидав вокруг щепу. Остатки лодки полыхали. Взрыв раскидал во все стороны кипящую смолу с серой. Черные кляксы впились в дерево, брызнули на песок и упали прямо в реку. На поверхности воды с шипением плясало пламя. Огонь жрал смолу прямо на волнах, и река не могла его затушить.

Из-за насыпи донесся сдавленный вскрик, а следом — трехэтажный, искренний мат. Ватага посыпалась из укрытия.

— Мать твою за ногу… — выдохнул Дубина, ошалело таращась на горящую воду. — Оно в реке горит!

— Гляньте сюда! — заорал кто-то из мужиков, указывая на сосну шагах в тридцати. В ствол, пробив толстую кору, впился кусок камня. — Нас бы в решето пустило!

— Чернобогово варево… — крестились женщины, пятясь обратно к деревьям.

Только малышне было весело. Они воспринимали всё как интересную игру и уже носились вокруг, норовя подцепить палкой горящую смолу.

Я поднялся на ноги. Губы сами собой расползлись в оскале. Сзади захрустел песок — Бурилом перевалил через насыпь. Следом двинулся Волк.

Атаман замер в трех шагах от пылающего остова. Жар бил в лицо, но Бурилом смотрел, как огонь прогрызает дерево насквозь. Волк опустился на корточки возле куска борта, отлетевшего на десяток шагов. Ковырнул ножом. В доску на два пальца вглубь впился острый голыш.

— Камень, — сипло выдохнул Волк и поднял на меня взгляд. — Оно плюется камнями, Малёк… Такая дрянь щит навылет прошьет и кости в кашу смелет.

— А огонь речной водой хрен зальешь, — гулко добавил Бурилом. — Бадью выплеснешь — только по палубе разнесет.

— Ну и дрянь ты наварил, Кормчий, — Волк оскалился. — Чистая смерть.

Бес и Гнус жались позади. Гнуса била дрожь, а бывший каторжанин с ужасом пялился на свои черные от сажи пальцы.

— Мать честная… — выдавил Бес. — Мы же это… пестами долбили. Голыми руками в бадье мяли…

— И дальше мять будете, — отрезал я, подходя к ним вплотную. — Без искры грязь смирная, но чиркнешь рядом кресалом — хоронить будет нечего. Раскидает по кустам вместе с лодками. Усекли?

Они судорожно закивали.

Бурилом оторвал взгляд от костра. Посмотрел на меня, потом перевел взгляд на Гнуса с Бесом.

— У нас Кормчий со смертью рука об руку ходит, — громко, так, чтобы слышала вся притихшая ватага, произнес Атаман. — А теперь, выходит, и вы тоже. Не испугались с такой дурью возиться. Молодцы. Добро потрудились.

Гнус выпятил впалую грудь, мгновенно забыв про дрожь. Бес вытер черные руки о штаны и коротко, с достоинством кивнул. Быть отмеченным Атаманом перед всей стаей — это дорогого стоило.

Бурилом подошел ко мне вплотную.

— Сколько наваришь? — спросил он.

— Селитры хватит на пять средних бочонков, — прикинул я. — Там дури будет раз в тридцать больше, чем в этой крынке. И еще горшков двадцать слепим, палубы издали закидывать.

Ладонь Атамана опустилась мне на плечо. Пальцы сдавили ключицу.

— Вари свою пыль, Кормчий. Изяславу гостинцев добрых свезём, — процедил Бурилом. — А сейчас пошли в избу. Будем рядить, как эту смерть князю за пазуху засунуть.

В избе Атамана было тепло и пахло овчиной. Сквозь натянутый на крохотное оконце бычий пузырь едва сочился мутный, серый свет, не способный разогнать тени по углам.

Мы расселись вокруг стола. Бурилом привычно занял место во главе, по правую руку от него по-хозяйски устроился Волк, а по левую мрачной тенью замер Щукарь. Я же опустился на скрипучую лавку как раз напротив Беса. Тот ссутулился над столешницей, уставившись в одну точку. Его черные от угля пальцы всё ещё мелко подрагивали — картина горящей на реке воды никак не шла у него из головы.