Речной Князь. Книга 2 (СИ) - "Afael"

Бурилом спрыгнул на настил. Толпа почтительно подалась назад.

— Атаман! Вернулись!

— Живые, слава богам!

— Разгружай! — рявкнул Бурилом. — Мешки в амбар, бочонок отдельно. И нежно мне, криворукие, добро ценное!

Мужики потащили мешки с вонючей селитрой, бочонок с серой, тюки с парусиной. Я стоял в стороне и смотрел, как наше дерьмовое, но бесценное сырье исчезает за толстыми дверями амбара. Выжили. Теперь дело за малым — сварить из этой грязи смерть. Всего-то.

Волк хлопнул меня по плечу и осклабился.

— Ну что, Кормчий, сдюжили?

— Сдюжили, — я коротко кивнул.

— Тогда я жрать. Брюхо к спине уже прилипло на ваших сухарях и сале.

— Ишь ты, сало ему не угодило! — возмутился Бес, который как раз дожёвывал последний кусок, отчего стал похож на чумазого хомяка. — На княжьих вёслах такая еда — праздник!

Пустой желудок меня тоже грыз изнутри. Из поварни тянуло наваристой похлёбкой, дымком и кашей. Я глянул на перемазанного грязью и чужой кровью бывшего каторжника.

— Пошли, Бес, — кивнул я на поварню. — На чурбаке сидеть не будешь.

Он недоверчиво моргнул, но спорить не стал, послушно поплелся следом.

Я толкнул дверь и шагнул в тепло.

Дарья стояла у горнила, орудуя ухватом. Рядом Зойка чистила корнеплоды. Обе разом обернулись.

Зоя вздрогнула, выронив нож на доски:

— Ярик! Живой!

— Живой, — я тепло улыбнулся. — А ты думала, утону?

— Я не думала, я… — она осеклась, спрятав радостную улыбку, и опустила глаза.

Дарья отерла пот со лба передником. Лицо у нее было уставшее, но глаза светились неподдельной радостью.

— Ишь, явился. Голодный, небось, как собака? — она перевела строгий взгляд на моего спутника.

Бес переминался с ноги на ногу у порога, ожидая, что сейчас погонят взашей — пленник же. Но Дарья женщина умная. Раз я его в поварню привел, да еще после такой мясорубки, значит, не просто так. Значит, свой.

— Но сперва вот, — я вытащил из-за пазухи плотный тряпичный сверток и положил на скобленый стол. — Глянь. Из города приволок.

Дарья развернула тряпицу. В свете очага тускло блеснула сталь настоящих игл, рядом легли крепкие льняные нитки. Дарья охнула, прикрыв рот ладонью. Стальные иглы здесь берегли пуще глаза.

— Боги милостивые… Ярик, да где ж ты…

— В городе выменял. Бери, в хозяйстве сгодятся.

Дарья сгребла иглы осторожно и бережно.

— Спаси тебя боги, мастер. Век не забуду. Третьего дня последнюю обломала, хоть иголками сосновыми рванье сшивай…

Поверх суровых ниток на столе остались лежать три шелковые ленты — красная, синяя и зеленая. Зоя смотрела на них, затаив дыхание.

— А это тебе, — я кивнул девчонке. — В косу вплетешь или куда там девки ленты вяжут.

Она подошла, осторожно потянула гладкий шелк кончиками пальцев. Подняла на меня глаза, и в них было столько искреннего счастья, что у меня в груди что-то дрогнуло.

— Спасибо, Ярик, — выдохнула она еле слышно.

— Носи на здоровье. Так что там с похлебкой, Дарья? Дела стынут.

— А ну стоять! — строго прикрикнула она, когда мы шагнули к лавкам. — В кровяке да саже за стол не пущу! Вон бадья в углу и чистый рушник, живо умываться, оба!

Мы послушно пошли плескаться. Вода смыла гарь и кровь. Бес тер лицо и шею так ожесточенно, словно пытался содрать с себя не только речную грязь.

Пока мы утирались льняным рушником, на столе появилось настоящее богатство. Дарья не поскупилась: выставила две глубокие миски с ухой, плошку с рассыпчатой кашей, щедро политой жиром, да деревянную тарелку с хрустящей квашеной капустой, присыпанной лучком.

Бес опустился на край лавки и смотрел на еду ошалело. Втянул носом кислый, пряный дух капусты, густой пар, и у него вдруг мелко задрожали губы. На княжьих галерах кормили баландой, а тут — чистый стол, рушник, горячая домашняя еда. Настоящий бальзам на израненную душу. Он робко взял деревянную ложку, словно боясь, что видение сейчас исчезнет.

Я тоже навалился на еду. Каша и похлебка легли в брюхо плотным, горячим комом. Жизнь сразу перестала казаться паршивой. Я вытер рот, отодвинул пустую миску и посмотрел на бывшего каторжника. Тот ел жадно, подбирая хлебным мякишем каждую каплю жира.

— Ты нам здорово помог, Бес, — негромко сказал я.

Он замер с хлебом у рта. Поднял на меня глаза.

— Если бы не твоё знание тайного пути и города, кормили бы мы сейчас речных раков, — я налил в кружки горячий взвар, придвинул одну ему. — Я долги помню. Надеюсь, и дальше сработаемся. Держись меня, Бес. Тебя здесь никто больше пленником не назовет.

Бес судорожно сглотнул. Кивнул, не найдя слов, и низко опустил голову над кружкой, прячая повлажневшие глаза. Но я видел, как расправились его плечи. Впервые за долгое время он перестал быть цепным псом.

Послы сытной еды я отправился к атаману, а Бес остался помогать женщинам и рассказывать о наших приключениях.

Дверь избы Бурилома была приоткрыта, изнутри тянуло запахами еды.

Я толкнул створку.

За столом сидели трое: Бурилом во главе, Волк по правую руку, Щукарь по левую. Атаман поднял на меня усталые глаза.

— А, Кормчий. Падай.

Я сел на скамью напротив Волка. Тот скупо дернул подбородком.

Щукарь буравил меня прищуренным глазом. Старик выглядел так, будто не спал с самой нашей отвалки. Видать, с кораблем намучился.

— Ну, — Бурилом оперся локтями о стол. — Добро доставили. Что дальше, Кормчий? Для чего мы чуть животы за этот навоз не положили?

Я не стал распинаться про серу, доли и силу пороховой мякоти. Алхимическая заумь им даром не нужна. Этим волкам нужен результат

— Атаман, — сказал я по-деловому. — Дай мне пустую бадью и мужиков на черную работу. Гнуса и Беса хватит. Дело будет грязное, вонючее. Мы на косе расположимся. И ещё женщинам и детям лучше на косу нос не совать. Дай мне время до заката, и я сделаю тебе смерть в горшке.

Бурилом замер, не сводя с меня задумчивого взгляда. Щукарь переглянулся с Волком.

— Смерть в горшке, — медленно, пробуя слова на вкус, повторил Атаман. — Это как?

— На пальцах не растолкую. Увидишь.

— А коли пшик выйдет?

— Не выйдет. Я знаю как делать надо.

Повисла тишина. Только свеча шипела, роняя капли на доски.

Бурилом наконец коротко кивнул.

— Забирай Беса и Гнуса. Бадью тебе мужики принесут. — Он подался вперед, нависая над столом, и посмотрел мне в глаза. — Мы за эти мешки под стрелами ходили, Кормчий. Спины рвали. Смотри, чтоб оно того стоило.

— Стоило, — отрезал я, не отводя глаз. — Сварю так, что княжьим псам тошно станет. Слово.

— Слово, — Атаман усмехнулся и устало откинулся на лавку. — Лады. Твори свое дело. Поглядим к вечеру, какую смерть ты из этой грязи достанешь.

Я встал и двинулся к двери. На пороге обернулся.

— К закату пусть ватага соберется на дальней косе. Покажу, как бьет громовая глина.

— Громовая глина? — Щукарь вскинул седую бровь.

— Мое название. Глина, что бьет страшнее грома.

Я вышел на воздух, не дожидаясь расспросов. За спиной Волк что-то глухо рыкнул, Щукарь хмыкнул. Время пошло.

Гнуса я перехватил на полпути к амбарам.

— Гнус. Стой.

Он дернулся. Явно хотел юркнуть за поленницу и затеряться, но понял, что уже попался и бегать поздно. Втянув голову в худые плечи, он неохотно подошел, затравленно стреляя глазами.

— Со мной пойдешь, — сказал я веско. — Дело есть. Для всей ватаги важное.

Гнус судорожно сглотнул:

— А… чего делать-то, Ярик?

— Рабочие руки нужны. Котелок у тебя варит, да и подсобить ты не дурак. Мне в этом деле верные люди требуются. Сам же видишь, как на тебя мужики теперь смотрят, после того как мы на «Плясуне» с чужим ушкуем сцепились?

Гнус замер. Страх перед моими мутными, опасными затеями боролся в нем с простой жаждой занять в стае место покрепче. Он медленно кивнул.

— Вот и давай еще одно дело сладим, — продолжил я. — Заодно ремеслу не лишнему поучишься, да и весу среди ватажников наберешь.