Речной Князь. Книга 2 (СИ) - "Afael"

Бурилом, не проронив ни слова, придвинул к нему увесистую деревянную кружку. Бес вцепился в неё обеими руками, словно утопающий за брошенную веревку, припал губами к краю и выхлебал кислое пойло до самого дна в несколько жадных глотков. Затем тяжело выдохнул и утер пену грязным рукавом.

— Полегчало? — сухо поинтересовался я.

Бес медленно поднял на меня мутные, усталые глаза.

— Чего тебе надо, Ярик? Я к Атаману не вхож, а значит позвал ты меня неспроста.

— Правды, — я уперся локтями в доски стола. — Мы знаем, что ты бывший каторжанин, и свою спину на княжьих веслах рвал. Вместо того, чтобы не лезть в наши дрязги и сидеть себе смирно, ты повел себя иначе. Выложил всё про князя, резал с нами людей в городе. Сегодня своими руками месил смерть, прекрасно зная, что мы пойдем жечь княжий флот. И ты даже не подумал сбежать.

Я подался немного вперед, ловя его взгляд.

— Наемники и случайные попутчики за чужую идею в пекло не лезут. В пекло по доброй воле лезут только мертвецы и мстители. За что ты готов сдохнуть, Бес? Чем тебе лично Изяслав так поперек горла встал? Про вёсла не говори мне. Многие бегут с галер и даже не мечтают отомстить хозяевам, а если и мечтают, то до дела не доходит.

В избе повисла тишина. Щукарь хмуро почесал всклокоченную бороду. Волк неторопливо достал из ножен нож и принялся с легким хрустом точить палочку, не сводя с Беса немигающего взгляда.

Бес долго молчал. Он безотрывно смотрел на пустое дно своей кружки, а кадык на его тощей шее нервно дергался. Когда он наконец заговорил, голос его звучал глухо, будто доносился из-под земли.

— У меня брат был. Младший. Стёпка звали.

Он тяжело сглотнул, собираясь с мыслями, словно каждое слово давалось ему с боем.

— Батя мой задолжал княжьим мытарям. Не помню уже сколько серебра, да это и неважно. Зима тогда выдалась лютая, весь скот пал. Платить нам было нечем, вот мытари и забрали нас обоих в счет долга. Сказали, мол, отработаете на княжьей ладье, пока всё не закроете. Нас кинули на весла и приковали одной цепью за ноги к деревянной банке.

Голос Беса надломился, превратившись в хриплое карканье.

— Стёпке всего двенадцать вёсен исполнилось. Он там и года не вытянул. Жилы себе порвал, а потом лихорадка его сожрала. Когда он преставился, я просил надсмотрщика отдать тело. Хотел, когда к берегу пристанем, земле его предать по-людски, по обычаям старых богов. И знаешь, что эти мрази сделали? Отбили кувалдой замок на цепи и просто выкинули малого за борт. Прямо на корм рыбам. На моих глазах.

Бес резко вскинул голову и посмотрел мне прямо в глаза. Взгляд зашуганной, побитой собаки исчез без следа. Там, на самом дне расширенных зрачков, тлела такая черная, лютая ненависть, что от неё впору было прикуривать фитили.

— Я четыре долгих года на той цепи гнил, — процедил он сквозь зубы. — Четыре года смотрел на эту проклятую воду и думал только об одном. Мытари, надсмотрщики, тот сытый сотник, который ладьей командовал — это всё верные псы Изяслава. Они все кормятся с его руки. Я хочу видеть, как горит его флот. Хочу слышать, как эти твари воют, когда твой огонь начнет жрать их заживо прямо на палубах. Хочу, чтобы Князь умылся кровью и подавился пеплом.

Бес с силой ударил, перемазанным сажей кулаком по столу. Доски жалобно скрипнули.

— Я помогаю вам, чтобы убивать княжьих людей, Кормчий. И если твоя серая пыль мне в этом поможет — я буду жрать её пригоршнями.

Никто из ватажников даже не шелохнулся.

Бурилом только одобрительно крякнул. Волк перестал ковырять щепку — он безошибочно почуял в Бесе своего. Такого же загнанного зверя, живущего одной лишь кровью и неоплаченными долгами.

Я медленно кивнул. Месть — самый надежный якорь в этом проклятом мире. Она держит людей куда крепче, чем звонкое золото, страх или пустые клятвы.

— Добро. Спалим их всех, — ровным голосом сказал я. Подвинул к Бесу кусок чистой бересты и бросил сверху обгорелую головешку из очага. — Тогда бери уголь. Рисуй Городец. Показывай, где стоят княжьи корабли и как устроена их охрана.

Бес сгрёб бересту и низко склонился над столешницей.

— Вот тут Городец, — он с хрустом впечатал чёрную полосу в доски. — Пристань длинная, плотно забита ладьями. А вот тут река делает узкий залив.

Уголь скрипел по дереву. Бес вбивал линии с такой злобой, что крошились края головешки. Похоже, крепко въелась в его шкуру эта пристань.

— Вход на ночь перекрывают толстой цепью. По берегам — две башенки. На них караул. Четверо псов.

Я внимательно смотрел на угольные черты. Узкое горло, перечеркнутое цепью. Прямо за ней, по центру, Бес нарисовал три больших княжьих ушкуя. Бурилом навис над столом.

— Ну, Кормчий. Пыль твою громовую мы сегодня видели. Выкладывай. Как мы это добро под стражей к кораблям потащим?

Я забрал у Беса остаток головешки. По спине пробежал холодок предвкушения — план, который я крутил в голове последние дни, теперь складывался в идеальную картину.

— Ночью рать спит в городе, — я обвел три больших ушкуя жирным кругом. — Корабли пустые, на них только ночная стража. Как я и говорил, без флота Изяслав к нам по болотам не пройдет. А эта их цепь нам только на руку. Они сами заперли свои ладьи в клетке.

Я оглядел внимательно слушающих мужиков и начал рубить суть:

— Сколотим четыре небольших плотика из сухостоя. Вымажем сажей и сами вымажемся, чтоб в темноте не отсвечивали. На них положим пять бочонков с нашей смесью, но просто так их в воду не пустишь. Бочонки мы обмотаем пеньковыми канатами и щедро, в три слоя, зальем варом. Смола не даст порошку отсыреть, даже если волна плеснет.

— А к кораблям как крепить будешь? — прищурился Волк. — Их по воде болтать будет. Уплывут.

— Не уплывут. Микула скует нам железные крючья и ввяжет их в канаты на бочках, — я усмехнулся. — По воде пойдут четверо или пятеро пловцов. Подведем плоты под самые борта княжьих флагманов. Цепляем железные крючья прямо за доски обшивки у самой ватерлинии, запаливаем фитили и уходим.

Я ткнул перемазанным в угле пальцем в горло залива.

— Бочки будут висеть прямо на бортах. Когда рванет — днища им вырвет с мясом. Эти три остова мгновенно пойдут на дно и перекроют выход к цепи остальному флоту.

Волк выдернул нож из стола.

— А остальные? Если загорится, из Городца сбежится гарнизон. Они попытаются растащить ладьи или потушить!

— Выхода из залива уже не будет, хотя они попытаются, — мой голос лязгнул железом. — Они бросятся в воду спасать добро и вот тогда вступаете вы с Атаманом.

Я отложил уголь. Схватил деревянную ложку и кусок сыромятного ремня. Быстро намотал ремешок на черенок, сделав на конце широкую петлю.

— После взрыва вы подойдёте и встанете на «Плясуне», шагах в восьмидесяти. Горшок рукой так далеко не кинешь — пупок развяжется, поэтому делаем посошную пращу.

Я положил кусок угля в ремень и махнул ложкой.

— Вместо ложки возьмём шест в полторы сажени. Праща будет одна, чтоб вы на лодке друг друга не перекалечили оглоблями. Один кладет смерть в петлю и дает огонь, второй берет шест двумя руками, делает замах и бьет. Потом меняетесь. Праща позволит бросать горшки кучно. Вы засыплете эту запертую шелупонь огнем. Те, кто прибежит с берега спасать ладьи, сгорят вместе с ними.

Тишина наступила такая, что стало слышно, как с шипением горит свеча. Бурилом дышал тяжело. Волк стиснул рукоять ножа, впившись взглядом в рисунок Беса.

— Мы придём, сожжём их к лешему и уйдем, — рыкнул я, оглядывая по очереди мужиков.

— Запереть в углу и сжечь всё дотла… — хрипло выдохнул Атаман. Он оскалился, и в этом оскале читалась ярость загнанного медведя, который нашел способ сломать охотнику копье. — Люто. Изяслав утром выйдет на берег, а там одни головешки плавают. Оставим суку на берегу выть! Только кто в воду ледяную пойдет бочонки вязать?

— Гнус, Рыжий, Бес и я, — отрезал я.

Щукарь подавился воздухом. Бурилом сдвинул брови так, что они сошлись в одну черную черту: