Речной Князь. Книга 2 (СИ) - "Afael"

— Вот, гляди. Порох внутри, льняная оплетка снаружи. Подожжешь — огонь быстро поползет по нутру, но стоит речной волне хоть раз лизнуть ткань — всё. Порох отсыреет, скиснет, и пойдем мы все ракам на корм. Нам броня нужна.

— Ну так измажь варом лодейным, умник. Делов-то, — пожал плечами плотник, кивнув на костерок. — Вон, в котле кипит. Воду держать будет, мы ей днища кроем, и ничего не киснет.

— Днище у тебя деревянное, Дубина, ему гнуться не надо, а смола остынет и колом встанет, — я покачал головой. — Нам шнур гибкий нужен. Завяжешь ты мне смолу в узел?

— А ты не умничай. Ты макни и погляди, — хмыкнул Дубина, скрестив на широкой груди руки.

Я взял кусок пустой веревки, макнул в кипящее черное варево и бросил в деревянную бадью с ледяной водой, что стояла у верстака. Выждал пяток вздохов. Вытащил, помял в руках. Шнур встал колом, превратившись в черную палку. Стоило согнуть его чуть посильнее — смола сухо хрустнула, покрылась частой сеткой трещин и отвалилась кусками, обнажив беззащитную пеньку.

— Дерьмо сухое, — констатировал я, отбрасывая испорченный кусок.

— Оно самое, — покладисто согласился Дубина. — Хрустит, как кости под сапогом. Я ж тебе сразу сказал — для досок оно хорошо, а гнуть не выйдет, но ты ж у нас Кормчий, тебе своими руками пощупать надо.

Я посмотрел на этого шутника и покачал головой:

— У самого вёсла кривые, а всё шутки шутишь.

Дубина нахмурился оглядел весло и расплылся в улыбке, поняв что я шучу.

Щукарь с мрачным удовлетворением сплюнул под ноги:

— Дурное это дело, Малёк. Вода с огнем от сотворения мира грызутся. Нет в мире огня, что с водой дружит. И не тебе их мирить.

На шум подошел Кряж, тащивший на плече мокрую сеть. Скинул ношу на песок, стер со лба пот и сунул любопытный нос к бадье, разглядывая плавающие ошметки смолы.

— Воска пчелиного вам надо, умники, — авторитетно заявил он. — Он мягкий, воду как гусь отталкивает. Бороду вон помажь — ни в жизнь в реке не намокнет.

Идея была толковая. Я молча сорвался с чурбака и рванул к общинной поварне.

Внутри было жарко, как в преисподней, пахло вареной рыбой, укропом и печеным луком. Дарья с раскрасневшимся от жара лицом орудовала у печи ухватом, тягая чугунки.

— Воск есть? Пчелиный! — с порога бросил я.

Она вытерла руки о замызганный передник и сурово свела брови, уперев кулаки в бока.

— Ишь, чего захотел, прыткий. Воск ему! Он нынче дорог, бабы по крохам на свечи берегут да суровые нитки вощить. За него у купцов серебром плачено. Тебе на кой-ляд это добро?

— Дело горит, Дарья. На защиту припас ладим. Княжьи ладьи жечь.

Она замерла. Вздохнула, цокнула языком, поворчала для порядка:

— Ох, доиграетесь вы с Атаманом… Мужицкие игрища, а бабам потом слезы лить. — Но ухват отложила и полезла в дубовый ларь у стены. Выудила желтый ком, пахнущий медом, знойным летом и пылью. Достала нож и аккуратно отковырнула кусочек с грецкий орех, не больше. Сунула мне в ладонь.

— Держи, окаянный. И смотри мне, не изведи попусту! Узнаю, что ради баловства сжег — ей-богу, этим самым ухватом хребет переломаю.

Коротко кивнув, я помчался обратно к навесу и протянул добычу плотнику. Дубина уважительно хмыкнул, взвесив желтый орешек на мозолистой ладони.

— Уломал-таки, — усмехнулся он. — Ну, гляди.

Плотник отщипнул крохотную крошку, с ноготь величиной, и бросил в малую плошку с горячей смолой. Переводить дорогой припас зазря в Гнезде дураков не было. Размешал щепкой. Желтое неохотно растворилось в черном, пустив сладковатый дымок.

Снова макнули веревку, остудили в ледяной воде. Я с замиранием сердца согнул шнур. Воск трескался не так охотно, тянулся, словно жила, но на сильных сгибах всё равно полезли мелкие белесые заломы. Вода дырочку всегда найдет, ей только дай слабину.

— Просачивается влага, — Щукарь безжалостно растер побелевший сгиб большим пальцем, показав темную, мокрую нить. — Дрянь твой воск, Кормчий. Сам по себе он, может, и держит, а в варе со смолой всё одно ломается. Как сухую глину медом ни мажь — горшок не слепишь.

Я уселся на чурбак, тупо глядя на испорченную веревку. Нужна упругая, пластичная обмазка, которая не боится ледяной воды и не лопается при сгибе. Знания из прошлой жизни тут пасовали — резины, полимеров и силиконовых трубок под рукой не было, приходилось выкручиваться с тем, что есть.

— Слышь, Кормчий, — Дубина вдруг почесал затылок, задумчиво разглядывая свои загрубевшие руки. — А жир если?

— Какой тебе жир? — сварливо буркнул Щукарь. — Медвежий? Или за барсуком по лесам с рогатиной побежишь?

— Рыбий. Вонючий самый, из требухи, — не обратив внимания на старика, сказал Дубина. — Путина же идет! Бабы им руки мажут, чтоб кожа от ледяной речной воды не трескалась и не сохла, как кора. Он в воде не расходится, и на холоде колом не встает, всегда мягкий.

Я уставился на плотника.

Жир в смолу? Смола дает жесткий каркас и непроницаемость. Воск — плотность и липкость. А рыбий жир не даст этой корке задубеть. Сделает её мягкой, как выделанная сыромятная кожа. Как я сам не допер?

— Дубина, — я медленно поднялся с чурбака. — Ты гений.

— Я плотник, а не гений какой-то, — хмыкнул он, не поняв мудреного слова. — Эй, малец! — посмотрел он на своего чумазого подмастерье, что крутился у котла. — Метнись до коптильни, там в колодах этого рыбьего пота полно. Кружку зачерпни. Да мухой ко мне.

Мальчишка сорвался с места и вскоре приволок деревянную кружку с рыбьим жиром, смердящим так, что мухи на лету в обморок падали. Дубина, даже не поморщившись, щедро плюхнул вонючую слизь в кипящий котелок со смолой и остатками воска. Варево страшно забулькало, зашипело, плюясь черными каплями. Под навесом поплыл такой тошнотворный смрад тухлятины, что у меня моментально заслезились глаза, а Щукарь закашлялся, отгоняя вонь рукавом.

— Ну и дух… Как в нужнике у лешего, — прокряхтел старик.

— Зато дело верное, — Дубина подцепил щепкой тягучую, глянцево-черную массу. — Готово. Давай свою кишку, Кормчий.

Я быстро свернул чистую трубку из льна, густо насыпал туда пороху и накрепко завязал ниткой концы. Осторожно, чтобы не обжечь пальцы, обмакнул в смердящее варево, вытащил. Мастика легла толстым, ровным слоем, стекая черными каплями. Бросил шнур в бадью.

Выждал с десяток мучительно долгих ударов сердца. Вытащил.

Черная корка блестела на весеннем солнце, вода скатывалась с нее крупными, круглыми каплями, даже не цепляясь. Я с силой надавил пальцем — упруго. Медленно согнул шнур пополам, скрутил в кольцо, растянул обратно.

Ни единого хруста или трещины. Оболочка гнулась вслед за тканью, словно живая, скользкая змеиная чешуя.

— Щукарь, — хрипло сказал я, чувствуя, как в груди разгорается дикий азарт. — Вышло.

Старик взял шнур, недоверчиво помял в мозолистых пальцах, попытался расковырять ногтем, понюхал.

— Вроде держит, — неохотно, но с пробивающимся уважением признал он. — Змея знатная. Броня что надо. Только в избе ты Атаману две вещи обещал, Кормчий. Искру ты в чем на реку потащишь? Дедовское кресало над волной не пляшет. Сам знаешь.

Дубина, до этого молча протиравший лезвие топора ветошью, согласно крякнул:

— Дело старик говорит. Если вы эту дрянь на борт чужой ладьи ночью потащите, там сухого места не сыщешь. Брызги да сырость кругом. В чем огонь прятать будешь, чтоб не задохнулся?

Я не стал разводить руками. Эта задача давно крутилась у меня в голове.

— Искра нам не сгодится, — ответил я. — Пока высечешь, пока трут раздуешь — трижды увидят и пристрелят. Нам нужен готовый, спящий огневик. Если кусок толстой пеньки выварить в остатках моей земляной соли, из которой мы порошок толкли, она гореть открытым пламенем не станет. Будет тлеть красным жаром, и хрен её просто так затушишь.

— Допустим, — Дубина почесал густую бороду. — Засунешь ты её за пазуху, а она тебе порты прожжет до самых мудей или от пота вмиг отсыреет. Прятать во что будешь? В деревяшку — прогорит дотла. В железную трубку — Микула-кузнец такую мелочь до морковного заговенья ковать будет, да и заржавеет она махом. Глина — хрупкая, расколется, если пузом на борт навалишься.