Речной Князь. Книга 2 (СИ) - "Afael"

У берега кипела грязная работа. Мужики столкнули на воду три долблёнки и выгребали на стремнину, разматывая за собой длинные сети. Весенний лов пошёл щедрый — рыба набивалась в ячею так плотно, что лодки возвращались к берегу с опасно просевшими бортами.

Женщины на песчаной косе споро потрошили добычу. По локоть в рыбьей крови и скользкой требухе, они перекликались через головы друг друга, и голоса их звучали довольно:

— Нюрка, соли тащи! Из того бочонка, что Атаман вчера выкатить велел!

— Да тащу я, тащу! Руки-то не казенные, вон лещ какой тяжеленный пошел!

— Ты щедро сыпь, не жалей! Нынче соли вдоволь. На всю зиму рыбы навялим, с голоду не опухнем!

Детвора деловито сновала под ногами. Никто не ныл и не прохлаждался — пацанята с натужным кряхтением таскали деревянные бадьи с водой, помогая матерям промывать улов. Девчонки помогали чистить и укладывать рыбу. Собаки крутились тут же, с рычанием выхватывая брошенные в песок потроха. Воздух был хоть топором руби — пахло речной тиной, свежей кровью и дымом от коптилен.

Я оставил Щукаря с Дубиной доделывать новую партию костяных запалов и пошёл через Гнездо, высматривая нужного мне человека. Мимо грузно протопал Микула-кузнец, волоча на плече связку железных обручей — значит, Атаман уже загрузил кузню работой.

Из-за угла поварни выскочил вихрастый пацан. Он волок огромную, не по росту, охапку колотых дров. Ноги в растоптанных башмаках разъехались на весенней грязи, и малец с разбегу влетел прямо в меня, с грохотом рассыпав поленья.

Пацан испуганно сжался, втянув голову в плечи, явно ожидая затрещины за неуклюжесть.

— Тише, малец, не расшибись, — я мягко перехватил его за худенькое плечо, удерживая на ногах. Присел на корточки и помог собрать раскатившиеся дрова обратно в охапку, отряхивая их от налипшей грязи. — Дарье тащишь?

— Ага, Кормчий… — шмыгнул носом пацан, глядя на меня огромными глазами. — Печь гаснет, велела мухой лететь!

— Молодец, хвалю за прыть, — я похлопал его по спине. — Но под ноги смотри, река торопливых не любит. Иначе и лоб расшибешь, и дрова утопишь. Беги давай.

Он просиял, перехватил охапку покрепче и умчался к поварне.

Я же свернул к дальнему краю Гнезда, где жалась к склону покосившаяся землянка с чёрной от копоти трубой. Здесь жил Пахом. Мужик лет пятидесяти, сухой, как прошлогодняя ветка, с руками, в которые глина въелась на всю оставшуюся жизнь. Когда-то он был знатным гончаром в большом городище, но потом то ли долги, то ли чужая кровь на ноже пригнали его сюда, к речным разбойникам. Теперь он лепил для Гнезда горшки, миски и прочую нехитрую утварь.

Пахом сидел у входа на чурбаке и мерно крутил ногами гончарный круг, вытягивая из кома серой глины пузатый кувшин. Рядом, на широкой доске, сохли на весеннем солнце свежие миски.

— Здоров, Пахом, — я остановился над ним, загородив солнце.

Гончар поднял голову, щуря выцветшие глаза. Пальцы его продолжали скользить по мокрой глине, не сбивая ритма.

— И тебе не хворать, Кормчий. С чем пожаловал?

Я присел на корточки рядом с кругом и вытащил из-за пазухи кусок бересты, на котором угольком жирно вывел рисунок. Толстостенный пузатый горшок размером с три мужских кулака.

— Вот таких надо много. Штук двадцать точно. Так быстро, как только сможешь вылепить и обжечь.

Пахом остановил круг. Обтер мокрые руки о грязный передник, взял бересту. Долго вертел её, задумчиво жуя губами. Затем посмотрел на меня, и в глазах его мелькнула затаенная тревога.

— Это для чего такая лепка, Кормчий?

— Для дела. Для выживания стаи.

— Для какого такого дела горшки с такими стенками дурными? — он ткнул заскорузлым ногтем в угольный рисунок. — Тут же глины в два пальца толщиной, не меньше. Под зерно не годятся — тяжелые, руки оборвешь. Под воду тоже — горло узкое, ни налить толком, ни выпить.

— Мне эти крынки нужны, чтобы громовую смесь тула насыпать. Сделать такие сможешь?

Пахом помолчал. Снова посмотрел на рисунок, потом на меня. Облизнул сухие, потрескавшиеся губы.

— Слепить-то слеплю, Кормчий. Руки помнят, глина есть. Только вот какое дело…

Он замялся, и я увидел, как на его худой, жилистой шее нервно дернулся кадык.

— Говори прямо.

— Глину дурной силой не возьмёшь, — Пахом положил бересту на колено и развёл руками. — В ней много воды сидит, иначе она не лепится. Если сырой, толстостенный горшок в раскаленную печь сунуть — вода внутри закипит дурниной. Пар из нутра рванёт так, что разнесёт твой кувшин в пыль, только черепки горячие полетят. Я так по молодости полпечи угробил, когда торопился к ярмарке.

— И что делать?

— Сушить. Долго и нудно сушить в тени, под навесом, чтоб вода сама по капле ушла. Седмицу лежать будут, не меньше. А коли стенки в два пальца, как ты просишь — и того дольше. Там воды больше, и сидит она глубоко, в самой сердцевине.

У меня в груди неприятно похолодело. Седмица. Семь долгих дней на сушку. И это минимум. Учитывая толщину, они недели две сохнуть будут. У нас нет этого времени.

— Быстрее никак нельзя? В золе прикопать, на солнце выставить? — спросил я, хотя по его лицу уже читал приговор.

— Никак, — Пахом упрямо покачал головой. — Руби мне башку, Кормчий, хоть на ремни меня режь — быстрее не выйдет. Это не моя дурь, а земля так устроена. Против неё не попрёшь.

Где-то за спиной хрипло заорал петух. Солнце грело макушку, от реки тянуло уловом. Я молча смотрел на гончара, а мысли лихорадочно бились в черепе.

Он не врал и не пытался набить цену. Природу вещей не обманешь. Вода в глине — это закон. Если при нагреве ей некуда деваться, она превращается в пар и разрывает горшок изнутри.

Если некуда деваться…

А если дать ей выход?

Из-за моей спины выросла тень.

Волк подошел неслышно и остановился над съежившимся гончаром.

— Ответишь за свои слова, Пахом? — Волк чуть наклонился, заглядывая гончару в выцветшие глаза. — Потому что нет у нас этой седмицы.

Пахом сглотнул, вжимая голову в худые плечи, но Волк не дал ему вставить и слова.

— Пока ты свои горшки в теньке сушить будешь, княжьи люди придут, — продолжил Волк. — И нас всех тут на колья посадят. Всю деревню. Ватагу, и баб, и сопляков. От тебя сейчас всё зависит, Пахом. От тебя и от твоих горшков. Не слепишь вовремя — мы все покойники.

Гончар аж посерел. До него вдруг дошла вся чудовищная тяжесть того, что мы просили. На его гончарный круг только что положили жизни всего Гнезда.

— Я бы рад, Волк… — сухие губы Пахома задрожали, он умоляюще посмотрел сначала на десятника, потом на меня. — Жизнью клянусь, рад бы! Да только вода в толстой глине закипит дурниной. Порвет горшок в пыль, если сырым в лютый жар сунуть. Хоть прямо тут меня режьте, быстрее земля сохнуть не станет.

Волк перевел взгляд на меня.

— Что делать будем, Кормчий? Без этих твоих горшков мы княжьи ладьи не спалим. С пустыми руками на кольчужников полезем?

Я не ответил. Сидел на корточках рядом с Пахомом, смотрел на сырой серый ком, и в голове моей лихорадочно крутилась мысль.

Вода кипит. Пар рвёт стенки изнутри. Потому что ему некуда деваться. Глина плотная, она держит пар внутри стеной, и он разносит кувшин в клочья.

А если сделать так, чтобы пару было куда выходить?

Я поднял с земли кусок глины, с силой размял в пальцах. Вязкая, липкая, тяжелая от воды, но если замешать в неё то, что при обжиге сгорит дотла и оставит пустоты… Свищи, через которые пар сможет выйти наружу, как дым через трубу, не разрывая горшка…

Солома нужна, вот что. Сухая солома выгорит начисто, оставив после себя только пепел и дырки.

Но одной соломы мало. Она сделает горшок ноздреватым, как губка, и он просто осядет и развалится в печи под собственным весом. Нужно что-то ещё, что-то жесткое. То, что уже не боится огня и будет держать форму, как костяк, пока сырая глина вокруг сохнет и каменеет.

И тут меня осенило.

Печной бой. Черепки. То, что в моем мире называли шамотом. Жжёная глина, перемолотая в мелкую крошку. Она уже прошла через огонь, в ней нет ни капли воды. Если замешать эту крошку в сырую массу, она станет каменным скелетом горшка.