— «Аллергия, скорей всего», — подсказал мне Ратибор, явно собираясь предложить что-то новое, но нет, у меня и на освоенное времени уже не хватает.
— Как вы тут живёте? — спросил меня один из них, устраиваясь на ночёвку, и готовясь превратится в своей палатке в кокон из марли.
— Мы свои. Нас не кусают, — спокойно пожал я плечами, лишний раз отметив, что снадобье, изготовленное по рецепту Ратибора, от комаров и мошки защищает отлично.
Потом мы обычно с охотниками договаривались. Так-то мне их крапивные веники не особо были нужны были. Это же не мешок кукурузы.
— Ратибор, ау, у нас опять проблемы! — уже по шаблону окликнул я своего наставника.
— «Какие ещё?», — так сварливо отозвался он в ответ, словно я его оторвал от просмотра очередной серии «Семнадцати мгновений весны».
— Инициация Тани на носу! Что-то можно сделать, чтобы ей не было больно?
— «Нет! Боль — это неотъемлемая часть процесса. Заглушишь Боль — понизишь её уровень. Ты хочешь этого»?
— Нет! — рявкнул я в ответ за нас обоих. За себя и Таню.
Я же её знаю. Ну, или думаю, что знаю. Вот и проверю.
— «Ты нервничаешь, — констатировал Ратибор, и в голосе его не было привычной насмешки. — Это плохо. Она почувствует твоё волнение. И решит, что есть чего бояться».
— А разве нет? — я отложил в сторону ступку с толчёной корой дуба, которую готовил для зелья восстановления. — Я помню свою Инициацию. Ты тогда сказал, что это — как родиться заново. И оказался прав. Но рожают-то женщины. А тут мужик, и такое пережить пришлось…
— «Ты выдержал. И она выдержит. У неё характер крепче, чем у многих, кого я видел за свою долгую жизнь. Но ты прав — готовиться нужно. И не только зелья варить».
Я задумался. Татьяна. Тихая, домашняя, с травами возится, как с живыми существами. Но у неё есть стержень и характер.
— «Есть одно зелье, — Ратибор заговорил медленно, словно нехотя раскрывал секрет, который долго берег. — Не для того, чтобы убрать боль. Для того, чтобы перевести её в другое русло. Чтобы тело не отключалось, а, наоборот, работало с полной отдачей. Чтобы она видела и понимала, что с ней происходит. Это… сложнее, чем обычные снадобья».
— Говори рецепт.
— «Сначала — очищение. Чистотел, полынь, зверобой. Три дня на отваре, без мяса, без хлеба, только вода и травы. Потом — накопление. Кровь молодого петуха, мёд с первой липовой цветушки, корень девясила. И в день Инициации — последний шаг. Настойка из мухомора, но не того, что растёт в лесу, а того, что выкормлен на твоей Силе. Ты должен вырастить гриб сам».
— Вырастить? — я опешил. — У меня и теплицы-то нормальной нет.
— «В горшке можно. Силу вливай каждый день. Недели две — и будет готов. Маленький, невзрачный, но с нужными свойствами. А теперь слушай внимательно: я расскажу, как его готовить, чтобы не отравить, а помочь».
Я слушал, запоминал каждое слово. Ратибор объяснял долго, с подробностями, с оговорками, с предупреждениями. Я не перебивал, хотя руки чесались записывать — боялся упустить хоть деталь.
… На следующий день приехала Таня. Примчалась на своём мопеде:
— Саша! Я готова! Когда начнём?
Василий, который возился с прицепом, покосился на неё с усмешкой, покачал головой и ушёл в гараж — тактично, чтобы не мешать.
— Сними шлем, — сказал я спокойно. — И давай поговорим.
Она стянула шлем, тряхнула своими светлыми волосами. Глаза горят, щёки раскраснелись после быстрой езды. Сразу видно — вся в нетерпении.
— Таня, — начал я, усаживая её на лавку у стены дома. — Ты уверена, что хочешь этого? Инициация — это не экзамен, который можно пересдать. Это боль. Сильная боль. И после неё ты станешь другой. Не просто магом — другой. Понимаешь?
— Понимаю, — ответила она без тени сомнения. — Я всё понимаю. И я хочу. Не ради силы, не ради денег. Ради… — она запнулась, подбирая слова. — Ради того, чтобы быть полезной. Чтобы не сидеть в стороне, когда другие рискуют. Чтобы помогать людям.
— А родители? — спросил я то, что давно хотел спросить. — Они знают?
Таня отвела взгляд.
— Мама — нет. Папа… папа догадывается. Он сказал: «Если решила — иди. Но назад дороги не будет». — Она посмотрела мне в глаза. — Я знаю, что назад не будет. И не хочу назад. Я хочу вперёд.
Я вздохнул. Спорить с ней было бесполезно — такой же упрямой, как я сам.
— Тогда слушай, — сказал я. — Готовиться будем три недели. Первые три дня — очищение. Потом — накопление. И в конце — главное зелье. Всё это время ты будешь жить здесь. Чтобы я видел, как ты меняешься. Чтобы вовремя заметить, если что-то пойдёт не так. Справишься?
— Справлюсь, — кивнула она. И добавила с вызовом: — А что, сложно?
— Сложно, — честно сказал я. — Три дня без мяса, без хлеба, только отвары. Потом — кровь петуха, мёд и коренья. И в конце — мухомор. Но не простой, а выращенный на моей Силе. Это не для слабонервных.
Она побледнела, но виду не подала.
— Я справлюсь, — повторила твёрдо.
… В ночь перед Инициацией я не спал. Сидел на крыльце, смотрел на луну и перебирал в голове всё, что нужно сделать. Василий, хоть и не понимал до конца, что происходит, обещал быть на подхвате.
Татьяна вышла ко мне сама, когда луна уже скрылась за облаками. Босиком, в одной длинной рубахе, которую я ей дал — старую, льняную, пропитанную травами. Волосы распущены, лицо бледное, но глаза — спокойные, ясные.
— Я готова, — сказала она.
— Зелье ещё не настоялось, — ответил я. — Час.
— Подожду.
Она села рядом, обхватив колени руками. Молчали. Слушали, как где-то в лесу ухает сова, как в курятнике перекликаются куры, как ветер шуршит листвой.
— «Пора», — сказал Ратибор.
Я встал, пошёл в мастерскую. Мухомор в горшке светился ровным золотым светом — готовый, налившийся силой. Я срезал его, положил в ступку, залил отваром из трав, которые собирал три дня. Ратибор шептал рецепт, я повторял — ни одно движение не было лишним, ни одна капля не пролилась мимо.
Через полчаса зелье было готово. Мутная, янтарная жидкость, от которой исходил слабый свет и горький запах осеннего леса.
Я вынес её на крыльцо. Таня сидела на том же месте, не шевелясь.
— Пей, — сказал я, протягивая кружку.
Она взяла, посмотрела на светящуюся жидкость, на меня.
— Саша, — тихо спросила она. — А ты будешь рядом?
— Буду. Весь процесс. Обещаю.
Она кивнула и выпила залпом, не морщась. Поставила кружку на ступеньку, закрыла глаза.
— Жди, — сказал я. — Через несколько минут начнётся.
… Первые полчаса ничего не происходило. Девушка сидела с закрытыми глазами, дышала ровно, только пальцы рук сжимались и разжимались. Потом она вздрогнула, открыла глаза — и я увидел, как зрачки расширяются, заполняя почти всю радужку.
— Начинается, — прошептал я.
Она вцепилась в перила крыльца, костяшки пальцев побелели. Лицо исказилось — не от боли, скорее от напряжения, когда всё тело работает на пределе.
— «Смотри на её каналы, — велел Ратибор. — Сейчас они раскроются. Если пойдёт что-то не так — будешь подпитывать. Но только если совсем плохо. Она должна справиться сама».
Я смотрел — внутренним зрением, как учил наставник. Каналы Татьяны, обычно тусклые, едва заметные, начали разгораться. Медленно, словно кто-то разжигал костёр из сырых дров. Сначала слабо, потом ярче, ярче — пока не заполыхали ровным золотистым светом.
Она застонала. Не громко, скорее — выдохнула сквозь зубы. По лицу градом катился пот, руки дрожали.
— Держись, — сказал я, беря её за руку. — Ты справишься.
Она сжала мою ладонь с такой силой, что я почувствовал, как хрустнули кости. Но не отдёрнул. Сила в ней росла, переполняла, искала выход. Каналы расширялись, пропуская всё больше энергии.
