— «Сейчас самое сложное, — предупредил Ратибор. — Когда пик пройдёт, начнётся откат. Если она не удержит — всё пойдёт прахом».
Таня вдруг выгнулась дугой, голова запрокинулась, из груди вырвался крик — нечеловеческий, полный боли и… освобождения. Я чувствовал, как Сила разливается по её телу, заполняя каждую клетку, каждую частицу. И вдруг — резкий скачок, вспышка, и девушка обмякла, повиснув на моей руке.
Но глаза её были открыты. Золотистые, светящиеся — я никогда не видел такого у живого человека. Она смотрела на меня, и в этом взгляде было всё: боль, которую она выдержала, сила, которую она обрела, и благодарность — глубокая, бездонная.
— Саша, — прошептала она охрипшим голосом. — У меня получилось?
— Получилось, — я сглотнул комок, подступивший к горлу. — Ты — молодец. Ты справилась.
Она улыбнулась — слабо, едва заметно. И закрыла глаза.
— «Она будет спать сутки, — сказал Ратибор, и в голосе его я впервые услышал уважение. — Может, больше. Организм перестраивается. Но всё прошло… чисто. Правильно. Она будет сильным магом. Если захочет».
— Захочет, — ответил я, осторожно поднимая Танюшу на руки. — Такая точно захочет.
Я отнёс её в дом, уложил на кровать, укрыл одеялом. Лицо её во сне было спокойным, безмятежным. Только золотистые искорки иногда пробегали по коже — отзвуки той Силы, что теперь навсегда поселилась в ней.
— «Ты хорошо её подготовил, — сказал Ратибор, когда я вернулся на крыльцо. — И зелье сработало как надо. Боль была, но она не сломала её. А наоборот — закалила. Это — редкий дар».
— Не мой дар, — покачал я головой. — Её.
— «И твой тоже. Ты был рядом. Это важно. Когда проходишь Инициацию в одиночку — это одно. А когда знаешь, что кто-то держит за руку, не отпустит, не предаст — совсем другое».
Я молчал, глядя, как на востоке светлеет небо. Ночь прошла. Начинался новый день.
— Ратибор, — спросил я. — А ты был с кем-нибудь во время Инициации? Или один?
Наставник долго молчал. Потом сказал тихо, почти неслышно:
— «Один. И это была моя ошибка. Я выжил. Но часть меня осталась там, в темноте. Навсегда».
Я не нашёлся, что ответить. Мы сидели на крыльце, встречая рассвет — охотник, который когда-то прошёл Инициацию в одиночку, и его ученик, который только что помог другому человеку сделать первый шаг на пути магии.
В курятнике запели первые петухи. Где-то в лесу проснулись птицы. Жизнь продолжалась. И в этой жизни стало одним магом больше.
Глава 16
Трое в одном доме
… Василий проснулся от того, что кто-то настойчиво тыкал его в бок. Сквозь остатки сна он услышал звон ведер и приглушенную ругань во дворе.
— Подъём, механик, — я распахнул дверь в его комнатушку, даже не думая извиняться за вторжение. — Козы взбесились. Твоя очередь.
— Моя? — он приподнялся на локте, щурясь от утреннего солнца, бьющего прямо в окно. — А Татьяна?
— Спит. И проспит ещё часов двенадцать. Так что давай, просыпайся. Я уже кур покормил, с зельями разобрался. Теперь твой выход.
Василий вздохнул, но поднялся. Через десять минут он уже стоял во дворе, критически оглядывая двух козочек, которые вели себя на удивление спокойно.
— Взбесились, говоришь? — он хмыкнул. — Стоят смирнее тебя.
— Они уже получили свою порцию отвара. Успокоились. Теперь их подоить надо.
Василий взял ведро, сел на табурет, который я предусмотрительно оставил возле козлятника. Козы покосились на него, но с места не сдвинулись.
— «Забавное зрелище», — прокомментировал Ратибор, возникая где-то рядом. — «Твой механик явно не доил раньше».
Я промолчал, наблюдая, как Василий пытается сообразить, с какой стороны подойти к процессу. Минут через пятнадцать, сопровождаемый моими редкими подсказками, он более-менее справился. Молока вышло меньше, чем когда доила Татьяна, но хотя бы не ноль.
— Фух, — выдохнул Василий, вытирая лоб рукавом. — Скажи честно, Саш, ты специально меня разбудил? Чтобы самому не мучиться?
— Ни в коем случае, — я изобразил искреннее возмущение. — У нас же договорённость: всё по очереди. Ты сам соглашался.
— Соглашался я на готовку и уборку. А про коз ни слова не было.
— Ну так теперь есть, — я хлопнул его по плечу. — Идём завтракать. Сегодня моя очередь готовить.
… Завтрак прошёл в тишине. Василий уплетал яичницу с салом, я пил травяной чай, обдумывая дела на сегодня. Татьяна спала в моей комнате — я переночевал в мастерской, на старом топчане. Нужно было дать ей покой. Ратибор говорил, что после Инициации сны могут быть тяжёлыми, путанными. Я знал это по себе.
— Что сегодня по плану? — спросил Василий, доедая.
— Прицеп доделать. Вечером — в лес, проверить подкормочные площадки и тот схрон, о котором Вован говорил. Надо знать, что там и как.
— Один пойдёшь?
— А ты со мной не хочешь? — я поднял бровь.
Василий замялся. Я знал, что лес он уважает, но особой любви к нему не питает. Своё он отслужил, и в лесу побродил от души. Теперь лишний раз в чащу лезть не хотел.
— Ладно, один, — усмехнулся я. — Ты за хозяйством присмотришь. И за Таней, если что. Она, скорее всего, до вечера не проснётся, но мало ли.
— Договорились, — кивнул он с заметным облегчением.
… День тянулся медленно. Василий возился с техникой, я меланхолично чистил оружие. Работа привычная, почти механическая, позволяющая думать о своём.
О Тане. О том, что теперь изменится.
— «Ты переживаешь», — заметил Ратибор, когда я в третий раз проверил одну и ту же пружину.
— Переживаю, — не стал отрицать я. — Она теперь другая. И сама этого пока не понимает.
— «Она стала сильнее. Но душой — осталась той же. Это главное. Сила без души — опасная штука. Ты это знаешь».
— Знаю, — я отложил карабин, вытирая руки ветошью. — Но всё равно. Ответственность.
— «Ты не её отец, — голос наставника прозвучал жёстче обычного. — И не муж. Пока. Она сама сделала выбор. Твоё дело — помочь, если попросит. И не лезть туда, куда не тебя просят».
Я хотел возразить, но промолчал. Ратибор прав. Как всегда. У него за спиной опыт веков.
… К обеду Татьяна так и не проснулась, и когда смеркаться начало, тоже.
Я дождался вечера, собираясь в обход, оставил Василию наказ — если что серьёзное, сразу пальнуть из его двустволки дуплетом, пару раз. Это я должен услышать.
Сам собрался в лес. Взял карабин, нож, фонарь. И — впервые — флягу с «Кошачьим глазом». Зелье, которое я варил три дня, получилось мутным, с едва заметным голубоватым отливом. Но Ратибор одобрил.
— «На два часа хватит, — предупредил он. — Потом — перерыв. Если переборщишь, голова болеть будет».
Я кивнул, делая глоток. Жидкость обожгла горло, разлилась по телу теплом. И мир вокруг изменился.
Серые сумерки вдруг стали… другими. Не ярче, нет — объёмнее. Я видел каждую ветку, каждый лист, каждую травинку. Тени перестали быть просто тенями — они жили, двигались, дышали вместе с лесом. Где-то в глубине, метрах в двухстах, я заметил движение — косуля. Прошла, не заметив меня, спокойно, не торопясь.
— «Ну как?» — в голосе Ратибора слышалось довольство.
— Работает, — тихо ответил я, трогаясь с места. — Даже слишком хорошо. Голова кружится.
— «Привыкнешь. Первый раз всегда так».
Я шёл по знакомой тропе, уводящей в глубь леса. Подкормочные площадки были в порядке — мы с Вованом успели подновить их перед отъездом, соль и сено лежали на месте. Не голодные. Косули приходили, я видел следы. Медвежьих не было, и это радовало.
Схрон искал долго. Вован сказал «метров сто на север от третьей кормушки», но в лесу, да ещё в сумерках, даже с усиленным зрением ориентироваться было непросто. Я нашёл тот самый пень — старый, трухлявый, замшелый не вдруг — когда уже начал сомневаться, что правильно понял.
