Громов. Хозяин теней. 7 (СИ) - Демина Карина

Я придержал Татьяну.

— Пусть идут, — сказал тихонько. — Я пригляжу издали, а у нас с тобой пациент.

— Без Николая?

— Думаю, за Николаем сейчас этот увяжется. А нам оно не надо. И другого раза ждать смысла нет. В конце концов, не обязательно что-то сейчас делать. Просто посмотрим.

Кажется, мне не очень поверили.

— Парадоксально во всём именно то, что для лечения большинства болезней целитель как таковой и не нужен! Если правильно поставить диагноз, назначить лечение, то человек поправится естественным образом. Зачем тратить силу на… не знаю, скажем, обычную простуду? Или вот нарывы. Вскрыть нарыв или выдернуть гнилой зуб способен человек и без дара! Даже не доктор, но помощник доктора или вовсе армейский фельдшер. Если организовать сеть…

— Действительно, — произнесла Татьяна. — Это теперь надолго. Он опасный человек, твой Ворон.

— А я что говорил. Проект, значит?

Что-то все сильно проектами увлеклись.

— Скорее на словах. Николай писал как-то свои предложения. Организовать множество фельдшерских пунктов, чтоб если не в каждой деревне, то хотя бы один на пять-десять окрестных сёл. А уже дальше, в городах, серьёзные госпитали, со штатными целителями. Чтобы фельдшеры принимали людей и, кому могли, сами помогали. И в госпиталь перенаправляли только действительно сложные случаи.

Татьяна направилась к флигелю.

— Сав?

— Иди, — я махнул Елизару, который сперва увязался за Николя, но спохватился, что мы отстаём. — Мы тут кое-какие свои вопросы обговорим. Семейные. А тебе с Николаем Степановичем точно будет интересней. Метелька, присмотришь?

Тот кивнул. И взяв всё ещё сомневающегося Елизара, бросился догонять Серегу. Ну а я следом Тьму выпустил. Не верю я Ворону. И вправду опасный человек.

— И гильдия не одобрила? — спросил у Татьяны, хотя ответ был очевиден.

— Категорически. Как же святое — здоровье людей и недоучкам доверить, — фыркнула Татьяна. — Будто их здоровье интересует.

Верно.

Система, в основе которой лежит не уникальный дар, а государственный ресурс, будет и подчиняться государству. Оно им надо?

То-то же.

Это Николя может считать, что там, в Гильдии, ничего не понимают. Понимают. Только плевать им на здоровье людей и недоучек. Им важно власть сохранить.

У флигеля дежурил не печальный пьяноватый сторож, но подтянутый молодой человек. К тому же дарник. И взгляд характерный такой. Пока шли с головы до пят меня ощупал. А Татьяне поклонился. И дверь открыл. Вежливо так.

— Это новая охрана? — я вошёл и дверь прикрыли. Разве что замок за спиной не лязгнул. Такое… своеобразное чувство.

На редкость.

— Да. Честно говоря, даже не знаю, из чьих он. Сав, тут… в общем, с Юрой его матушка. Постарайся, пожалуйста, вести себя нормально?

— Я? Да я в принципе нормальный!

Сестрица глянула с насмешкой.

— Слово даю, — я поднял руку. — Постараюсь вести себя так, как подобает воспитанному юноше.

— Постараешься — это уже хорошо. Идём. Кстати, не знаю, интересно ли нет, но Шувалов просит Танечку о встрече… не тот, а Герман.

— И что Одоецкая?

— Пока мается. Ей совестно. И страшно. И всё равно совестно. Я уговариваю согласиться.

— Раз совестно, на совесть и дави. Мол, человек маялся, искал, силы тратил. Переживает. Хочет увидеть, что с ней всё в порядке. Заодно вживую объяснятся.

И если я что-то в Шуваловых понимаю, Герман шанса не упустит. Главное, чтоб занудство своё дома оставил.

— Вот и я так же говорю! — воодушевилась сестрица. И выпустила Птаху. А та уже, сорвавшись с места, полетела вперёд, в сумрак длинного коридора.

Всё-таки надо что-то с этим делать. Я понимаю, что в здешних реалиях психологический настрой пациента врачей волнует мало, но в этом флигеле с решетками на дверях палат только фильмы ужасов и снимать.

— Уху! — донеслось впереди.

— Р-ря! — ответили Птахе.

— Это Буча?

— Да. Она растёт. Медленно, но всё же. И мне кажется, состояние Тимофея выправляется. Конечно, может быть, что кажется… потому что это моментами. То взгляд его, то… мы вчера выходили, так он руку подал. И дверь открыл. И кажется, что ещё немного и всё вспомнит.

— Вспомнит, — я аж выдохнул. — Тань, обязательно вспомнит. Если начал. Сама подумай, времени не так и много прошло, а такие травмы, они порой годами восстанавливаются.

Про года, наверное, говорить не стоило. Хотя не врать же. И сестрица кивнула.

— Я понимаю. Юра другой. В том смысле, что он в сознании и вполне понимает, что происходит. Это очень страшно, Сав, когда ты видишь, что человек понимает и уже смирился, что держится, кажется, только потому, что не хочет огорчать родных. Но рядом с Тимофеем ему лучше. А Серафима Ивановна за ними обоими приглядывает. Она очень славная… и надеется. Сав, если мы хоть чем-то можем…

— Если можем, то поможем.

Главное, чтобы эта помощь потом боком не вышла. Ну не отпускает меня ощущение, что не всё-то так с этой водой, то ли живой, то ли мёртвой, просто.

Почему-то я представлял себе Серафиму Ивановну старухой. Не совсем, чтобы древней, но вот и не такой, моложавой, женщиной, что устроилась прямо на полу. На коленях её лежал мольберт. И тонкая рука парила над листом. Кисть же я в первое мгновенье и не заметил.

— Видишь? Здесь важна не только толщина линии, но и направление её. И точность. И непрерывность, само собой. Нельзя оторвать руку и вернуться в ту же точку. Что ни делай, но это заметно. Следовательно, каждый отдельный элемент должен быть выполнен фактически в одно движение и за один раз.

Тимоха сидел рядом, причём внимательный, сосредоточенный до крайности.

— Когда работаешь карандашом, остаётся возможность стереть или исправить, а вот тушь — это совсем иное…

Мне аж самому любопытно стало, что она там такое рисует.

— Именно в этом и сложность. Многим кажется, что восточный рисунок прост, даже где-то примитивен. Наша классическая школа живописи требует точности даже в деталях, объёма.

И голос у неё мягкий. Но Тимоха кивает.

— Видишь? — Татьяна придержала меня за руку. — Он как будто действительно понимает всё, что она говорит. И тушью пробует рисовать.

— И как? — я спросил шёпотом.

— Пока не очень. Это и вправду адски сложно, но ему нравится.

— … на первое место выходит условность. Но никак не примитивность, что бы там ни говорили…

Кисть завершила разворот.

— Вот так. Теперь тушь должна высохнуть, — Серафима Ивановна повернулась к нам. — Доброго дня.

— Доброго, — поприветствовал я её.

Интересные люди, эти Демидовы. И жёны у них тоже… своеобразные. Выразимся мягко. У этой вот лицо округлое, с явно восточными чертами, но кожа — белая, пожалуй, побелей моей будет. И говорит она по-русски без акцента.

— Это ваш брат, Танечка?

— Савелий, — сказала Татьяна. А Тимоха лист отложил и поднялся, как почудилось, не слишком-то охотно.

— Бу! — сказала за него Буча, карабкаясь братцу на плечо.

— Уху! — Птаха с ней согласилась.

— Юрочка спит. А мы вот решили позаниматься, пока выдалась минута.

— И как?

— Тимофей очень внимательный. И способности у него определённо имеются, — она поднялась. — Практики не хватает, но это поправимо.

— Привет, — я протянул руку и Тимоха осторожно взял её. Поглядел на меня, недоверчиво, вон и лоб наморщил, точно пытаясь вспомнить, кто я такой.

— У! — Буча боднула его в шею, подталкивая. — Ур-м!

И Тимоха признал.

— Да! — он радостно улыбнулся и руку потряс, но тоже осторожно, оставив на моих пальцах чёрные пятна туши.

— Тимофей, ты порисуй пока, ладно? Мы позже чаю попьём.

— Чаю, — согласился Тимоха.

А палата изменилась.

Ковёр вот возник, то ли из дому приехал, то ли просто похож. И кровать другая, получше. И покрывало на ней есть. А ещё стол имеется, кресло мягкое.

И мольберт в углу.

— Ему здесь нравится, — пояснила Татьяна. — И я подумала, что раз так, то стоит и сделать что-то… чтобы уютно было.