Ювелиръ. 1809. Поместье (СИ) - Гросов Виктор

Гениальный и иезуитский ход. Угрожать жалобой бессмысленно, но Варвара выбрала иную стратегию, она била по самому больному месту любого служаки — по страху перед начальством. Аракчеев, как известно каждому чиновнику от писаря до министра, возвел порядок в культ, граничащий с абсурдом. Граф мог простить кровь, но неточность в бумагах — никогда. Явиться к нему с невнятным отчетом, где что-то «случайно» пропало, страшнее, чем встать под картечь.

Варвара предложила «сотрудничество». Алиби. Отвергнуть такую «помощь» означало расписаться в нечистоплотности и страхе перед фиксацией действий. Прямое неуважение к аракчеевскому «порядку».

— Я… мы действуем по предписанию! — прохрипел Селиванов голосом человека, угодившего в собственный капкан. Ссылка на бумагу в его руках прозвучала жалко — Варвара тут же обратила бюрократию против него.

— Разумеется, — кивнула она, снова макая перо. — И я лишь содействую точному исполнению предписания. Чтобы ни одна мелочь не ускользнула от внимания графа. Итак, я готова. Вы начали с письменного стола? Превосходно. Шесть ящиков? Фиксирую…

Перо заскрипело, выводя приговор полицейскому произволу.

— Пункт первый. Осмотр письменного стола красного дерева. Выдвинуто шесть ящиков. Содержимое… — она выжидающе посмотрела на сыщика, застывшего с охапкой чертежей.

Карательная акция, призванная сломать меня, на глазах превращалась в фарс, в нудную инвентаризацию. Эдакий театр абсурда. Яростный порыв захлебнулся в чернилах.

Обыск продолжился, но темп забуксовал. Вместо погрома началась черепашья возня. Скрипя зубами, люди в штатском вынуждены были комментировать каждый шаг.

— Осматриваю содержимое верхнего правого ящика, — процедил один, вытряхивая инструменты.

— «Изъяты и брошены на пол серебряные циркули, штихели и прочий инвентарь», — бесстрастно комментировала Варвара под скрип пера.

— Вскрываю обивку! — рявкнул второй, вонзая нож.

— Пишу: «Вскрыта обивка кресла вольтеровского, зеленой кожи. Прямой ущерб имуществу, тайников не обнаружено», — диктовала она сама себе.

Майор Селиванов, скрестив руки на груди стоял бессильным истуканом. Приказать ей замолчать — значит признать страх перед протоколом. Подогнать людей — невозможно, они ждут, пока она допишет фразу. Грозный офицер Тайной экспедиции превратился в статиста в чужой пьесе.

Наблюдая за Варварой, я испытывал восхищение, даже, наверное, потрясение. Я знал ее разной: деловой, заботливой, испуганной. Но такой — никогда. Моим оружием всегда были интеллект, технологии, расчет. Но передо мной сидел боец иного толка. Она взламывала систему изнутри, используя ее же ходы: бюрократию, страх, регламент. У нее глубокое, интуитивное понимание психологии власти.

Решение сделать ее партнером было верным. Я ковал броню, она создавала правовой щит. Идеальный симбиоз.

Театр абсурда тянулся бесконечно долго. Энтузиазм сыщиков иссяк: они вяло ворошили вещи под монотонный скрип пера Варвары. Этот звук даже меня начинал раздражать. Майор Селиванов, растеряв весь запал, буравил меня тяжелым взглядом.

Дверь кабинета распахнулась снова. Просто, буднично и широко.

Проем заполнила фигура графа Толстого. Даже в простом дорожном сюртуке он излучал такую гравитацию, что щегольский мундир майора Селиванова мгновенно поблек, превратившись в дешевую театральную бутафорию. С появлением Федора Ивановича воздух в комнате будто уплотнился, стало тесно.

Граф скользнул по оперативникам взглядом, каким смотрят на плесень в углу, и проигнорировал вытянувшуюся в струнку фигуру майора. Это демонстративное безразличие хлестнуло больнее пощечины.

Его глаза нашли меня в кресле, затем переместились на склонившуюся над бумагами Варвару. Едва заметный движение головой нам обоим. Он подошел ко мне и склонился к уху. Естественно все замерли, стараясь расслышать каждое его слово. Он демонстративно посмотрел на сыщиков и те, неловко перебирая вещи, создали видимость бурной работы.

— Григорий, — тихо обратился Толстой. — Гонца к Михаилу Михайловичу я отправил.

Он выдержал паузу, оценивая масштаб разгрома.

— На воротах доложили, что сие — предписание Аракчеева. Мои люди не могли не пропустить. Сам понимаешь…

Лицо Селиванова пошло багровыми пятнами. Кажется, он услышал последнее.

Я улыбнулся — впервые за этот час искренне.

— Все в порядке, Федор Иванович, — поднявшись с кресла, я положил руку ему на предплечье. — Не беспокойтесь. Господа просто ищут.

Я понизил голос до шепота:

— Ищут то, чего уже нет. Позже расскажу, чего им тут надобно и почему поиски обречены. Все под контролем.

Я был готов к вопросам. Но моя абсолютная, граничащая с наглостью уверенность сбила графа с толку. В его глазах мелькнуло недоумение, он даже отступил на шаг, словно пытаясь перефокусировать взгляд.

Снова осмотрев поле битвы — вывернутые ящики, вспоротые кресла, книжные завалы — и нас с Варварой, спокойных, как на светском рауте, он вдруг рассмеялся.

Не так, как в карете — до слез и икоты. Это был утробный хохот человека, оценившего всю красоту абсурда. Он смеялся над жалкими попытками запугать нас, над мышиной возней тайной полиции, над всей этой убогой интригой.

Не проронив больше ни слова, он развернулся и, все еще посмеиваясь, вышел. Исчез так же внезапно, как появился.

Майор Селиванов и его свита застыли в ступоре. Они не понимали моего спокойствия, не понимали писанины этой женщины и, главное, не понимали смеха страшного графа. Их мир, стоящий на фундаменте страха, дал трещину, и это пугало их.

Хохот Толстого окончательно доломал волю сыщиков. Обыск, превратившийся в балаган, продлился еще минут десять, но уже по инерции.

— В кабинете все, — наконец процедил майор. — Теперь — остальной дом.

Он явно надеялся на реванш, на случайную находку. Мы спустились вниз. Когда группа намеревалась войти в торговый зал, где в витринах на бархате сияли готовые изделия, я скучным тоном заметил:

— Господин майор. Здесь находятся не мои личные вещи. Это заказы клиентов, включая членов императорской фамилии. Учтите это. Все оценено и находится под учетом.

Поймав взгляд майора, я отчеканил:

— Никаких препятствий следствию. Однако предупреждаю: любая царапина на витрине, скол на камне или сбитая эмаль будут отмечены. Это имущество Двора. Счет за ущерб я направлю напрямую в Казначейство с требованием вычета из вашего, майор, жалованья. И жалованья ваших людей. Как Поставщик Двора, имею полное право. — Это был блеф, но очень красивый. Кто там знает на самом деле, чем наделен Поставщик Двора ЕИВ. — Уверен, граф Аракчеев оценит ваше рвение, но вряд ли одобрит дыру в казне.

Наглая, но юридически безупречная угроза попала в цель. Селиванов окаменел, прекрасно понимая, что одно неловкое движение подчиненного может стоить ему годового оклада, а то и карьеры.

— Осмотр. Беглый, — выдавил он сквозь зубы.

По залу они прошли как по минному полю — руки за спину, злобные взгляды на бриллианты, но ни одного касания. К счастью, в такую рань посетители не ходят, клиентов не было.

Та же история в мастерских: под тяжелыми взглядами Степана и Ильи ищейки не решились тронуть ни один инструмент. В подвале я с мстительным удовольствием распахнул перед ними новый, полупустой сейф. Селиванов лишь скрипнул челюстями.

Вернувшись в разгромленный кабинет, он осознал, насколько нелепо выглядит. И нет бы повернуть все это в какую-то вежливую форму и сказать что-то вроде: «Извини, мастер, служба», но нет. Он тупо злился.

— Протокол об отсутствии улик, — холодно потребовала Варвара, пододвигая чистый лист и перо. — Завершим процедуру.

Скрипя пером, как ножом по стеклу, майор собственноручно подписал акт о капитуляции.

— Мы ничего не нашли. Сегодня, — произнес он, швыряя перо на стол. — Но мы еще вернемся, мастер.

— Непременно возвращайтесь, господин майор, — я изобразил самую любезную из своих улыбок. — Всегда рад гостям, радеющим за Отечество.