Ювелиръ. 1809. Поместье (СИ) - Гросов Виктор

Дверь закрылась. Я остался один посреди руин.

Вместо эйфории навалилась усталость. Я подошел к камину, глядя на тлеющие угли. Схватка выиграна, но цена… Мой дом, моя крепость — осквернены.

И тут пришло понимание собственной уязвимости. Коленкур использовал моих врагов здесь, в России, как пешек.

Взгляд зацепился за серый пепел. Там исчез фальшивый вексель. Улика.

Холодный пот проступил на спине, мгновенно остудив остатки триумфа. В мозгу провернулась страшная догадка.

Коленкур не глуп. Зачем надеяться, что я храню оригинал, когда можно изготовить дубликат фальшивки? Аракчеевские псы не нашли вексель не потому, что я его сжег. Они не нашли его, потому что не смогли подбросить.

Вся операция провалилась только благодаря Варваре. Ее ледяное спокойствие, ее чертов протокол. Лишив их суеты и хаоса, заставив диктовать каждый шаг, она не дала им той самой «слепой зоны», в которой ловкая рука сует свернутую бумажку в ящик стола или за подкладку кресла.

Хотя… возможно, я переоцениваю противника. Подбросить улику можно было в карету, в карман пальто в прихожей — вариантов тысячи. Хорошо, что француз, привыкший к тонким играм, не опустился до такой банальщины, или исполнители оказались слишком прямолинейны.

Значит, Коленкур, все же, глуп. Или не столь коварен, как я мог бы подумать.

Но мысль о подлоге теперь не давала покоя. Нужно срочно обсудить это с Толстым.

Я потянулся к трости, прислоненной к креслу. Похоже, скоро мне понадобится вполне реальный огонь.

Глава 18

К вечеру, когда улеглась суматоха от визита ищеек, удалось выбраться из дома. День оставил после себя неприятный привкус, и поездка к Элен казалась единственным способом проветрить голову, избавившись от накопившегося напряжения. Пальцы привычно погладили саламандру на набалдашнике трости — мой тактильный якорь в этой реальности.

Во дворе, ежась от сырого петербургского ветра, топтался у открытой дверцы экипажа Иван. Стоило мне, однако, занести ногу на подножку, как из густой тени арки, подобно медведю-шатуну, вывалилась фигура массивнее моего кучера. Федор Толстой.

Ни слова не говоря, он властным жестом отодвинул Ваню в сторону, словно тот был предметом мебели.

— Еду с тобой, — буркнул граф, ввинчиваясь в тесное пространство кареты.

Усмехнувшись, я последовал за ним. После утреннего кордебалета с обыском Американец, чувствовал себя моим ангелом-хранителем, хотя и с весьма сомнительной репутацией. Спорить с ним — занятие столь же увлекательное, сколь и бесполезное, да и его присутствие рядом успокаивало.

Экипаж качнулся и загрохотал колесами по брусчатке. Толстой демонстративно отвернулся к окну, сверля взглядом проплывающие мимо фасады, в темном стекле отчетливо отражался его напряженный профиль. Он ждал объяснений утреннему фарсу.

Скрывать очевидное не имело смысла. В конце концов, Федор Иванович сейчас исполнял роль моей главной пушки, и оставлять артиллерию без разведданных — стратегическая ошибка.

— Федор Иванович, догадываетесь, из-за чего именно они перерывали все вверх дном? — нарушил я молчание.

Он скосил на меня глаз, не поворачивая головы.

— Бумаги. Государственной важности, надо полагать.

— В точку. И место для тайника выбрали с изяществом, достойным лучшего ювелира.

Хмыкнув, я описал ему недавний «дар» от мсье Дюваля, про набор резцов в бархатном футляре. Рассказал, как профессиональная деформация, привычка проверять баланс инструмента, заставила меня взвесить каждый штихель на ладони.

— В рукояти одного из инструментов обнаружилась полость. Работа тонкая — стык дерева заметить невозможно без лупы.

— Содержимое? Тот самый вексель, верно? Они знали за чем шли…

— Все же ты безумец… — выдохнул он. — Сжечь пятьдесят тысяч…

Взгляд графа остекленел. Так смотрят на умалишенного, швыряющего золотые червонца в Неву ради красивых кругов на воде, или на варвара, колющего орехи императорской печатью. Весь его мир, стоящий на трех китах — силе, чести и иерархии, — дал трещину. Логика моего поступка в этот мир просто не влезала.

— А какие варианты? — Я пожал плечами, наблюдая за его мучениями. — Хранить такое у себя — глупо. Это капкан, Федор Иванович. Оставь я бумагу — и завтра Коленкур шепнет Аракчееву: «Проверьте-ка дом Саламандры, там любопытный компромат на Сперанского завалялся». Что и произошло, между прочим. Визит, находка — и финал. Моя репутация в руинах, карьера Михаила Михайловича — на дне. Огонь — самый надежный архивариус.

Граф молчал. Информация укладывалась в его голове тяжело. Он мыслил категориями дуэльного кодекса: оскорбление, вызов, барьер, выстрел. Все прозрачно.

Остаток пути до особняка Элен прошел в тишине. Толстой уставился в окно, тяжело дыша, словно после марш-броска. В темном стекле проплывал его нахмуренный профиль. Он садился в карету, готовясь защищать меня от ножа в подворотне или пули наемника — угроз грубых, понятных, осязаемых. Однако реальность оказалась сложнее. Я вел войну кабинетную, где состояния сжигают в каминах ради одного удачного хода, а вместо шпаг используют подложные векселя. И эта невидимая война, похоже, пугала бретера Толстого.

Переступив порог особняка, граф Толстой не двинулся дальше вестибюля. Обозначив свою территорию, он сел в кресло для просителей с видом человека, вынужденного тянуть лямку скучной и неизбежной службы.

— Я здесь, — коротко бросил он, давая понять, что пост сдан не будет, пока я не вернусь.

Оставив его наедине с тяжелыми думами о сожженном капитале, я поднялся по знакомой лестнице.

На верхней площадке, в облаке шуршащего шелка, возникла хозяйка. Прежняя Элен — измученная, с серой, как непропеченная глина, кожей — исчезла без следа. Передо мной стояла женщина, прошедшая огранку заново. Тени под глазами растворились, во взгляде вновь заиграл фирменный, чуть насмешливый блеск — красота, внутреннее свечение, свойственное камням высшей пробы.

— Григорий! — она протянула мне руки, ее ладони оказались теплыми. — Наконец-то! Я уж решила, ты вычеркнул дорогу в мою скромную обитель из своих маршрутов.

— Дела, Элен, — ответил я, касаясь губами ее пальцев. — Вечная суета.

Едва мы устроились у камина, как ее прорвало. Сдерживать радость она явно была не в силах.

— Николя… Григорий, ты бы его не узнал! — слова вылетали быстро, взахлеб. Из изящного секретера на свет божий появилась пачка писем, перевязанных лентой. — Доктор Беверлей шлет депеши ежедневно. Послушай только!

Выхватив один из листов, она начала читать, ее голос вибрировал от волнения:

— «Дорогая Элен, спешу сообщить вам отрадную весть. Наш пациент сегодня впервые смеялся. Причиной тому послужил щенок, которого принесла моя племянница. Тремор почти полностью ушел, мальчик с аппетитом уничтожил тарелку овсянки и потребовал добавки. Румянец возвращается. Я продолжаю наблюдения, и каждый день приносит новые подтверждения вашей с мэтром Саламандрой теории. Это не порча крови. Мы на пороге открытия!»

Она отложила письмо, сияя, как начищенный пятак.

— Представляешь? Смеялся! Беверлей сам не свой от восторга, грозится написать научный трактат и называет тебя светилом медицины.

Я слушал и улыбался. После утреннего визита «гостей» и поездки с Толстым эти новости действовали благостно.

— Но есть и другое, — лицо Элен мгновенно стало серьезным, словно на солнце набежала тучка. — Приезжал отец.

Внутренне я подобрался, ожидая худшего.

— Я готовилась к осаде, Григорий. Репетировала речь, подбирала самые ядовитые аргументы, ждала угроз. Но когда он вошел… я просто сменила тактику, без криков и обвинений. Просто изложила ему твой диагноз. Свинцовое отравление. Солдатики из дешевого сплава, которыми он «радовал» сына. Гнилая вода в трубах. Характерная кайма на деснах. Факты.