Ювелиръ. 1809. Поместье (СИ) - Гросов Виктор

Она замолчала, гипнотизируя взглядом пляшущие в камине языки пламени.

— И знаешь, каков итог? Тишина. Ни криков, ни возражений. Он просто сдулся, как пробитый мех. Лицо посерело. Посидел с минуту истуканом, глядя в одну точку. Потом поднялся и отбыл восвояси. Ни слова не сказал. А к вечеру мне донесли: в его поместье уже работает артель ломальщиков. Крушат стены, выдирают с корнем старые трубы.

Элен посмотрела на меня с недоумением:

— Может, в нем проснулась совесть?

Вопрос прозвучал неуверенно, она и сама в это не верила.

— Может, — эхом отозвался я, хотя мысли текли в другом направлении. Совесть тут ни при чем. Старый волк просто заметал следы. Уничтожал улики своего преступного головотяпства. Впрочем, мотивы неважны. Главное — источник заразы ликвидирован.

Глядя на нее, я отмечал перемены не только внешние. Что-то сдвинулось в самой конструкции ее личности. То, с какой теплотой, с какой почти звериной нежностью она говорила о «мальчике», выдавало ее с головой. Исчезли холодные «бастард» и «этот ребенок».

Внезапно до меня дошло: сам того не ведая, я презентовал ей нечто ценное — семью. Одиночке, окруженной лицемерами и врагами, я подбросил родную душу. Объект для бескорыстной и чистой заботы. И эта забота работала как двусторонний процесс — исцеляя мальчика, она латала дыры в душе самой Элен.

Перехватив мой изучающий взгляд, она смущенно улыбнулась и полезла в складки платья.

— Он славный, Григорий. Тихий, вдумчивый. Беверлей пишет, все время возится с деревяшками. Нашел щепки, перочинный нож… Говорит, руки у него… — она запнулась, подбирая слово, — такие же, как у тебя.

На ее ладони лежал маленький, грубо вырезанный из сосновой коры кораблик. Парус из кленового листа, мачта из ветки. Примитивная детская поделка. Но держала она его так бережно, словно это был алмаз «Шах».

— Просил передать. Сказал… в благодарность.

Она замолчала. И в этой тишине, разбавляемой лишь треском поленьев, возникла странная плотность. Связь между нами, изначально построенная на страсти, закалилась, превратившись в нечто прочное.

Когда первая волна эйфории от новостей о брате схлынула, взгляд Элен стал более изучающим.

— А ты? — в ее голосе прорезались тревожные нотки, свойственные женщине, которая слишком хорошо знает цену спокойствию. — Вид у тебя, мягко говоря, потрепанный. Стряслось что-то?

Я криво усмехнулся. Стряслось. Еще как стряслось. Но обрушивать на нее историю с обыском прямо сейчас, гася ее радость ушатом ледяной воды, не хотелось. Лучше зайти с фланга.

— Навалилось, Элен. Работа, сроки, плюс одна головоломка, к которой я пока не могу подобрать ключ.

— Говори, — она подалась вперед, мгновенно сбрасывая маску счастливой сестры и превращаясь в сосредоточенного союзника.

— Пасха на носу. Мой «Небесный Иерусалим», складень для Синода, ждет своего часа. Его преподнесут Императору, и мне жизненно необходимо быть там в этот момент. Мне нужно видеть лицо Александра, поймать первую, самую честную реакцию, закрепить авторство в памяти двора. Но вот незадача: двери в такие дни открываются лишь для избранных, а я в этот список, боюсь, не вхожу.

Элен слушала, не перебивая, лишь чуть прищурив глаза. Когда я закончил, повисла пауза — она взвешивала, просчитывала. А затем на губах ее медленно проступила та самая хитрая, чуть хищная улыбка игрока, заметившего на доске изящную выигрышную комбинацию.

— Ты вытащил моего брата с того света, Григорий, — произнесла она тихо. — Ты вернул мне родственника, вернул мне будущее. Я у тебя в неоплатном долгу. А я по счетам платить люблю. И начну прямо сейчас.

Грациозно поднявшись с кресла, она подошла к секретеру красного дерева. Тонкие пальцы скользнули по инкрустации, извлекая на свет маленькую книжицу в сафьяновом переплете.

— Тебе нужен доступ на церемонию. Ты хочешь, чтобы твой шедевр прогремел под сводами дворца вместе с твоим именем. Я верно трактую твои амбиции?

— Абсолютно, — кивнул я, восхищаясь тем, как она мгновенно отсекла лишнее и зрит в корень.

— Это поправимо, — она небрежно махнула рукой, словно мы обсуждали выбор десерта. — В четверг я даю ужин для узкого круга. Среди приглашенных будет Нарышкин.

Элен многозначительно посмотрела на меня. В Петербурге это имя открывало любые замки.

— Он, конечно, птица не столь высокого полета, как его всесильный дядюшка обер-гофмаршал, — продолжила она с легкой иронией, листая книжицу, — но пост занимает стратегический. Камер-фурьер. Человек-тень, человек-хронограф. Он знает, во сколько Государь изволил откушать кофею, какого оттенка жилет был на австрийском после и кто из фрейлин попал в опалу. Расписание Зимнего он знает лучше самого Александра. А главное — он отчаянно болтлив и падок на лесть, особенно если она исходит от дамы.

Вернувшись к камину, она лукаво подмигнула. В ее глазах плясали бесенята.

— Я узнаю у него. Живопишу гениального мэтра Саламандру, создавшего к Пасхе нечто, затмевающее работы лучших мастеров Европы. Намекну, что сама Вдовствующая императрица была бы в восторге, если бы творец лично представлял дар. Поверь, к концу вечера он будет считать своей священной миссией выбить для тебя приглашение у обер-камергера. Считай, приглашение у тебя в кармане.

Я смотрел на нее с неподдельным восхищением.

— Спасибо, — искренне выдохнул я. — Гора с плеч.

Решив вопрос, она снова стала серьезной, опустилась в кресло напротив и скрестила руки на груди.

— Это мелочь. Меня больше интересует то, что весь Петербург гудит о твоем пари с князем Вяземским. Говорят, ты держался блестяще, но… Создать «такое» — это вызов, поражение в котором недопустимо. Есть план?

— О, идея имеется, и весьма дерзкая, — я потер переносицу. — Но реализация может затянуться. Видишь ли, сегодняшнее утро у меня началось с… неожиданного визита. Граф Аракчеев вдруг так озаботился сохранностью моих документов, что прислал майора Селиванова с дюжиной молодцов помочь мне с уборкой. Исключительная любезность.

Элен замерла. Улыбка сползла с ее лица.

— Что? — переспросила она, и голос ее упал до шепота. — Обыск? У тебя?

Пришлось выложить все как на духу. Утаив, естественно, про вексель. Я живописал ей утреннюю батальную сцену, не жалея красок и сарказма: целеустремленный марш сыскарей к рабочему столу, торжествующую физиономию майора, вскрывающего тайник в штихеле, и тот эпический момент, когда он извлек на свет мою издевательскую записку.

К моменту, когда я процитировал лаконичное «Упс», написанное на клочке бумаги, выдержка изменила Элен. Она рассмеялась — тихо, искренне, до выступивших слез.

— Боже, Григорий, ты невозможен! Представляю его перекошенную физиономию!

— Дальше было менее забавно, — остудил я ее веселье. — Они начали громить кабинет. Но тут на сцену вышла Варвара Павловна, вооруженная пером, бумагой и ледяным спокойствием. Она превратила их карательную акцию в занудную инвентаризацию.

Я закончил рассказ. На вопрос о том, что было в штихеле — я промолчал. Все же она знает, куда не стоит лезть любопытным носиком — бесподобная женщина.

Отсмеявшись, Элен посмотрела на меня серьезно.

— Григорий, это скверно, — произнесла она, чеканя слова. — Очень скверно. Ты полагаешь, это просто подковерные игры Аракчеева против Сперанского?

— А что же еще? — я пожал плечами. — Классическая грызня бульдогов под ковром. Меня использовали как разменную монету.

— Ты гений в металле, но в политике — сущий ребенок, — она покачала головой, вставая и начиная нервно мерить шагами комнату. — Это скандал. Громкий, грязный скандал. Обыск в доме Поставщика Двора, человека, обласканного императрицей… Это нонсенс. Пощечина. И не Сперанскому, а самому монаршему достоинству.

Она резко остановилась передо мной.

— Государь ненавидит, когда его двор превращают в балаган. У него жуткая неприязнь на шум и публичные дрязги. Он может обрушить гнев на всех без разбора: и на Аракчеева за топорную работу, и на Сперанского, чей протеже влип в историю, и на тебя — просто за то, что ты стал эпицентром этого безобразия.