Врач из будущего. Возвращение к свету (СИ) - Корнеев Андрей

Лев стоял у окна, глядя вниз, на жёлто‑зелёное поле, отведённое под будущий город‑сад. Там уже копошились фигурки геодезистов, выносили первые реперы. Мысленно он уже видел там не пустырь, а очертания подземной «улицы здоровья», корпусов, парка. Но между мысленным образом и первой вынутой лопатой земли лежала пропасть, которую предстояло заполнить тоннами расчётов.

— Лев Борисович, готовы, — раздался спокойный, немного усталый голос архитектора Сомова.

Лев обернулся. За главным столом, под светом мощной лампы‑«люстры», собрались Сомов, его помощник-инженер Колесников, Сашка, сдвинув брови в привычной гримасе недоверия, и два молодых инженера‑сметчика, похожие на старательных студентов. На столе был развёрнут огромный лист миллиметровки, исписанный строгими колонками цифр и диаграмм Ганта, которые Лев узнал с лёгким ударом в памяти — знание из другого века. Теперь это был календарный план грандиознейшей стройки страны.

— Итак, — Сомов взял указку. — Предварительный расчёт сроков и ресурсов. Исходим из утверждённого эскизного проекта «Здравницы» и вашего требования: максимальное качество при минимальных, простите, но неизбежных рисках. — Он ткнул указкой в первую колонку. — Полный комплект рабочей документации, включая детальные чертежи всех инженерных сетей, архитектурные разрезы, спецификации материалов и сметы… — Он сделал паузу, глядя на Льва поверх очков. — При текущем составе бюро — двадцать два человека, включая чертёжников, инженеров‑конструкторов и сметчика — займёт около восемнадцати месяцев. То есть, готовность к январю сорок шестого года.

В кабинете повисло молчание, нарушаемое только шипением паяльника. Первым взорвался Сашка.

— Восемнадцать месяцев на бумажки? — Его голос, грубый от постоянного напряжения, прозвучал как выстрел. — Да за это время, я тебя уверяю, Виктор Ильич, можно было бы пол‑Ковчега' отгрохать! Из того, что под рукой! Мы же не Эльбрус двигаем, а городок строим. Что там рисовать‑то полтора года?

Колесников, худой, с лицом аскета‑инженера, вздохнул. Он был из породы людей, для которых нетерпение — главный враг точности.

— Александр Михайлович, — заговорил он терпеливо, как объясняют ребёнку, почему нельзя трогать горячее. — Если мы за год нарисуем криво, вы будете десять лет перестраивать. И дороже выйдет. Фундамент «улицы здоровья» — это не просто траншея. Это заглублённая галерея шириной в шесть метров, с двумя уровнями коммуникаций, дренажем, вентиляцией и заделкой от грунтовых вод. Малейшая ошибка в геодезии — и через год у вас просядет пол‑клиники. Каждый узел инженерных сетей — электрика, отопление, канализация, тот же газ, если его проведут — это сотни листов спецификаций, согласований с ГОСТами, расчётов нагрузок. Без этого ни один снабженец гвоздя не отпустит. А вы говорите — грохать.

Сашка мрачно уставился на чертёж, словно пытаясь силой взгляда заставить линии сложиться быстрее. Лев наблюдал за ним, понимая его ярость. Сашка был человеком действия: увидел проблему — решил, нужна вещь — достал, сломалось — починил. Эта бумажная волокита, эта «возня с цифирью» была для него пыткой. Но Лев видел дальше. Он помнил, как в его прошлом мире спешка на стройках оборачивалась трещинами в панелях, текущими крышами, вечными переделками. Здесь, в «Ковчеге», таком хрупком и важном, подобная халтура была равносилена диверсии.

— Восемнадцать месяцев — это много, — спокойно сказал Лев, и все взгляды обратились к нему. — Но Колесников прав. Это тот случай, где семь раз отмерить — не наш принцип, нам надо семьдесят. Мы закладываем фундамент на десятилетия. Лучше потратить лишние полгода на бумаги, чем потом десять лет латать дыры. — Он подошёл к столу, положил ладонь на край ватмана. — Виктор Ильич, Павел Андреевич, ваша задача — сделать документацию безупречной. Все ресурсы, какие нужны — люди, свет, бумага, да вообще что угодно — будут. Саша. — Он повернулся к другу. — Твоя задача — к весне-лету сорок пятого подготовить строительную базу здесь, на месте. Бетонный узел, лесопилку, склады, временные общежития для будущих рабочих. И начинай растить свои кадры. Бери ребят из ремонтных цехов, учи. К маю мы должны быть готовы не просто к закладке первого камня, а к непрерывному, организованному процессу.

Сашка тяжело дышал, но кивнул. Бунт прошёл, осталась концентрация. Он уже мысленно составлял списки, искал места для бетономешалок, решал, кого поставить прорабом. Это была его стихия — организация хаоса в работающую систему.

— Понял, — буркнул он. — К весне будет. Только чтоб эти твои рисовальщики к тому времени хоть стены нам нарисовали, а не только фундамент.

— Нарисуем, — сухо пообещал Сомов, делая пометку в блокноте.

Лев снова посмотрел в окно. Мысленный кирпич, витавший в воздухе, начал обрастать первой, самой скучной и необходимой плотью — цифрами, датами, фамилиями ответственных. Гигантский маховик «Здравницы» с скрипом, но начал движение. Он отнял у этого процесса полтора года. Но в этой задержке была не медлительность, а та самая инженерная ответственность, которую он, Иван Горьков, считал утраченной в своём времени. Здесь, в сорок четвертом, её приходилось создавать заново. Ценой времени.

Вечер того же дня застал Льва и Катю в их кабинете, который давно превратился в общую жилую и рабочую территорию. На столе, заваленном бумагами, стоял недопитый чай в стаканах, уже холодный. Катя, склонившись над списками снабжения, вдруг отложила карандаш и посмотрела на мужа. Её взгляд был не деловым, а глубоко личным, слегка тревожным.

— Лёва, я хотела поговорить о Леше, — тихо сказала она. — Ноябрь‑декабрь уже скоро.

Лев оторвался от отчёта по фармакологическим испытаниям. Мысль о брате жила в нём фоном, тихим, но постоянным ожиданием. Он кивнул.

— Скоро. Надо готовиться к возвращению.

— Не только нам, — Катя провела рукой по лбу. — Всей командой. Они ждут его не меньше нашего. Для Сашки он — как младший брат, которого он не досмотрел. Для Миши — единственный друг, с которым можно было молчать о химии. Для всех нас… — Она замолчала, подбирая слова. — Он часть дома. И дом должен быть готов его принять. Не как генерала‑героя, а как нашего Лешку.

Лев почувствовал, как громада «Здравницы», газового проекта, всех этих планов и сроков, на мгновение отступила, став чем‑то далёким и абстрактным. А вот эта задача — вернуть человека в его дом — оказалась невероятно плотной, конкретной и сложной. Как сложнее всего бывает не сделать открытие, а просто поговорить с близким, которого не видел годы.

— Предлагаю устроить встречу в нашем кафе, — сказал Лев. — Не в актовом зале, не парадный ужин с речами. В столовой, в отдельном зале. Только свои. Чтобы было по‑домашнему.

— Это я уже обдумала, — Катя улыбнулась, и в её глазах вспыхнул знакомый огонёк организатора. — Еда должна быть лучшей. Что‑то настоящее, по душе. Я поговорю с Варькой и Дашей. Создадим что‑то вроде… женского совета по этому празднику. — Она произнесла это без иронии, с лёгкой улыбкой. — И есть ещё квартира. Его квартира. Она же стоит закрытая все это время. Надо не просто убрать, а обновить. Сделать обжитой. Чтобы пахло не затхлостью, а… жизнью.

— Сашка возьмётся за мужскую часть, — сказал Лев. — Проверит сантехнику, проводку. А вы с девчатами — за уют.

Они помолчали. За окном спускались синие сумерки, в которых уже зажигались первые огни «Ковчега». Лев думал о парадоксе: строительство «Здравницы» — проект на десятилетие, который изменит жизнь тысяч. Возвращение Леши — проект на месяц. И почему‑то второй сейчас казался сложнее, ответственнее и неизмеримо важнее первого. Потому что в нём не было чертежей и смет. Только живая, хрупкая человеческая материя.

На следующий день в кабинет Льва вошёл человек, которого он ждал с особым чувством — смесью делового интереса и почти мистического трепета. Измаил Ибрагимович Енгуразов, геолог, был худым, смуглым, с глазами, в которых горел не спокойный свет знания, а настоящий, фанатичный огонь первооткрывателя. Ему было около тридцати пяти, но глубокие морщины у рта и на лбу говорили о годах, проведённых не в кабинетах, а в полевых партиях.