Дверь на балкон скрипнула. Он обернулся. Катя, накинув на плечи его шинель, вышла наружу, плотно прикрыв за собой дверь, чтобы не впустить холод.
— Не спится? — тихо спросила она, подходя и вставая рядом.
— Неа. А ты чего?
— Я уснула, а потом проснулась. И поняла, что ты здесь.
Они помолчали, глядя на просыпающийся мир. Где-то далеко, за пределами их городка, прогромыхал поезд. Звук был приглушённым, мирным.
— Что дальше, Лёва? — спросила Катя, не глядя на него.
Вопрос висел в морозном воздухе. Не как тревога, а как констатация. Как точка отсчёта.
Лев долго молчал, его взгляд блуждал по силуэтам корпусов, по тёмным квадратам окон, по тонкой линии дыма.
— Кардиоцентр, — наконец сказал он. — Если Мясников согласится — организация отдела с нуля. Подбор кадров, клинические испытания аспирина, работа над пентамином и ниацином. Если не согласится — будем искать другого. Но направление задано. Параллельно — масштабирование «Здравницы». К весне должны быть готовы первые, черновые рабочие чертежи, нужно запускать земляные работы, заказывать материалы. Борьба с бюрократией за каждый кирпич, каждую тонну цемента. Подготовка своих строительных кадров, чтобы не зависеть от трестов. Координация с газовиками — к лету должны быть первые результаты разведки. Обычная работа. На десятилетие вперёд. Да и еще много всего в голове…
Он говорил ровно, без пафоса, просто перечисляя фронты будущей, мирной войны. Войны созидания, которая, он знал, будет ничуть не легче войны с врагом.
— Справимся? — спросила Катя, и в её голосе тоже не было сомнения. Был лишь вопрос к реальности, как к равному партнёру.
Лев повернулся к ней. Первый, робкий луч солнца, пробившись из-за горизонта, упал на стёкла гигантских окон их главного корпуса, и они вспыхнули на мгновение ослепительным, холодным огнём. Он смотрел на это отражённое пламя, на этот символ того, что они построили из ничего, из страха, из отчаяния, из веры.
— Справимся, — сказал он тихо, но так, что в этих двух словах была вся его уверенность. — Потому что иначе нельзя. И потому что нас много.
Он обнял её, притянул к себе, чувствуя под грубой шинелью тепло её тела. Они стояли так, два силуэта на фоне медленно светлеющего неба, над своим спящим, выстраданным, живым городом. Война с её грохотом, болью и смертью осталась в прошлом. Там, за толстой, прочной стеной памяти. Впереди была гигантская, титаническая, мирная работа. Со своими битвами, поражениями и победами. Со своими чертежами и своими ёлками.
И первый её день, тихий, морозный, пахнущий дымом и надеждой, уже наступил.
Конец 4 тома.
