Врач из будущего. Возвращение к свету (СИ) - Корнеев Андрей

На кухне и в столовой царила своя, стратегически важная суета. Повара, жёны команды, завхоз Потапов и даже привлечённая Катей как консультант по питанию (пока не было диетолога) устроили мозговой штурм по меню. Результат был ошеломляющим для декабря 1944 года.

— Холодец! — объявил главный повар, бородатый дядька по имени Степан. — Из своих свиней. Ноги, голова, губы — всё уварим, бульон будет — палец оближешь. И хрен свой, с огорода.

— Селёдка под шубой, — предложила Варя. — Своя картошка, своя свёкла, свой лук. Сельдь — выбили в рыбном тресте, будет три бочки.

— Мясные пироги, — добавила Даша. — С капустой и с яйцом. Тесто на дрожжах наших, пищевых, не кормовых!

— Клюквенный морс, — сказала Катя. — Клюкву санитары по болотам насобирали ещё осенью, заморозили. Сахар есть.

— И… торт, — тихо, но твёрдо произнесла Варя. Все обернулись к ней. Торт в условиях послевоенного дефицита был чем-то сродни полёту на Луну. — «Наполеон» по рецепту Льва. Слоёное тесто. Масло сливочное… тоже есть. Заварной крем на молоке и яйцах.

Наступило молчание. «Наполеон»… Это было уже не про еду. Это было про победу. Про роскошь, которую они могли себе позволить. Про жизнь, которая возвращалась.

— Делай, — сказал Лев, который как раз зашёл в столовую. — Торт определенно нужен!

Последним моральным выбором стал вопрос о празднике и дежурствах. Лев собрал узкий круг.

— Все, кто будет дежурить в ночь с 31 на 1-е и 1 января, получат тройной суточный расчёт и отгул в любое удобное время, — объявил он. — Без обсуждений. Они имеют на это право больше других.

— А «бериевцы»? — спросила Катя. — Волков, Ростов, Семёнова. Приглашать?

Лев помолчал. Эти люди были частью системы контроля, давившей на них. Но в последнее время… Волков работал наравне со всеми, Ростов не лез с советами, а помогал Баженову, Семёнова… с ней было что-то непонятное, связанное с Лешей.

— Пригласить, — решил он. — Как своих сотрудников. Они часть системы. Но теперь — нашей системы. Пусть приходят.

Подготовка шла полным ходом. Ёлка была украшена. Запахи с кухни становились всё соблазнительнее. В карманах у детей уже позванивали завёрнутые в бумагу конфеты-подушечки, добытые Сашкой неизвестным путём. «Ковчег» готовился к празднику не как учреждение, а как большая, шумная, уставшая, но бесконечно дорогая друг другу семья. И в этой подготовке, в этом простом бытовом волнении, была та самая жизнь, ради которой они воевали, работали, не спали ночами. Она была здесь, сейчас, в запахе хвои и ванилина, в блеске гильз и стеклянных шаров, в серьёзных лицах детей, клеющих гирлянды. Чертежи будущего были важны. Но еловые иглы настоящего — были необходимы.

Главная столовая «Ковчега» была неузнаваема. Огромные окна, обычно пропускавшие суровый свет будней, теперь отсвечивали тёплым золотом множества лампочек, которыми обвили колонны и рамы. В центре, царила над всем та самая ёлка — гигантская, темно-зелёная, сверкающая самодельным серебром и золотом гильз, пёстрыми ватными шарами и таинственным, чужим блеском немецких стеклянных игрушек. Запах хвои смешивался с ароматами еды — густым, наваристым духом холодца, сладковатым дыханием пирогов, пряной нотой селёдки.

Люди приходили не сразу, а будто вливаясь — семьями, отделами, компаниями. Сначала зал был пуст и торжественен, потом наполнился гулом, который нарастал, как морской прилив — сначала робкий шёпот, потом оживлённые разговоры, смех, крики детей. Это был не парадный банкет с рассадкой по чинам. Это был настоящий, стихийный пир. Длинные столы, сдвинутые буквой «П», ломились от еды. В центре каждого — тот самый «Наполеон», возвышающийся, как бело-кремовая крепость, объект всеобщего восхищения и нетерпеливого ожидания.

Ядро команды собралось у одного из столов. Лев и Катя с Андрюшей, Сашка и Варя с Наташей, Миша и Даша с Матвеем на руках, Леша, стоявший чуть в стороне, но уже не отдельно. Рядом, немного нервно, держались «бериевцы»: майор Волков в парадной форме, но без фуражки, Лев Ростов, оглядывавший зал с профессиональным интересом инженера, и Анна Семёнова в тёмно-синем платье, которое удивительно шло к её строгой красоте. За другим столом расположились титаны: Юдин, Бакулев, Углов, Виноградов, Ермольева, Жданов — все в лучших, хоть и поношенных, костюмах и платьях. Родители Льва — Борис Борисович и Анна — сидели рядом с матерью Кати, Марьей Петровной, скромно, но с достоинством наблюдая за происходящим. Были и средний медперсонал, и санитары, и инженеры из цеха Крутова, и лаборанты — все, кто мог быть отпущен с дежурства.

Патефон, поставленный на сцене, играл танго. Звук был трескучим, далёким, но это была музыка. Живая, мирная музыка. Не марши, не сводки Информбюро. Дети носились вокруг ёлки, задирая головы к мерцающим огонькам и пытаясь рассмотреть игрушки на верхних ветках.

Лев поднялся. Он не стучал ножом по стеклу — просто встал, и постепенно, волной, от него во все стороны, зал начал стихать. Все обернулись к нему. Он стоял, немного сутулясь, в своём обычном кителе, но без погон, и смотрел на эти лица. На знакомые, родные, уставшие и счастливые лица. Он не видел толпы. Он видел Сашку, который вытащил его когда-то из первой паники в 1932-м. Видел Катю, которая знала о нём всё и всё равно была рядом. Видел Мишу, гения, готового взорваться ради идеи. Видел Лешу, вернувшегося из небытия. Видел Юдина, Жданова, Ермольеву — тех, кто поверил в сумасшедшего студента. Видел отца, чьи суровые уроки выживания в системе оказались бесценны. Видел мать, спасённую им же. Видел сына, ради которого всё это, может быть, и затевалось.

Он начал говорить. Тихо, без ораторских интонаций, просто разговаривая с ними.

— Не буду говорить о победах. Вы их видите на этих столах. Не буду говорить о тяготах. Вы их помните лучше меня. — Он сделал маленькую паузу, давая словам дойти. — Скажу только спасибо. За то, что в самое тёмное, самое страшное время вы не бросили скальпель. Не выбросили пробирку. Не скомкали чертёж. За то, что верили не в приказ свыше, а в простой смысл нашей работы: спасти, помочь, построить. Мы выстояли. Не я, Мы. Мы накормили себя. Мы спасли тысячи жизней. Но, может быть, самое главное — мы сохранили в себе способность создавать. Даже когда вокруг было только разрушение.

Он обвёл взглядом зал, и его голос приобрёл твёрдость, не громкую, а глубинную.

— Завтра, с первого января, мы начнём чертить новую карту. Карту не войны, а здоровья. Карту мирной жизни. Будет трудно. Будут ошибки, будут тупики, будет бюрократия, будет усталость. Но мы справимся. Потому что уже справились с худшим. А сегодня… сегодня давайте просто выпьем. Не за Родину, не за Сталина, не за победу. За нас. За «Ковчег». За наш общий дом, который мы отстроили своими руками. За то, чтобы он стоял долго. И чтобы в нём всегда пахло хвоей, пирогами и… мирным небом. За нас!

Тишина взорвалась «Ура!». Не официозным, казённым, а густым, грудным, искренним рёвом. Зазвенели стаканы. Люди пили кто что — водку, вино, морс, чай. Главное было не в напитке. Главное было в этом жесте единства.

Тосты пошли дальше, уже неформальные, перебивая друг друга.

Юдин поднялся, его саркастическое лицо смягчила редкая улыбка.

— Я всегда говорил, Лев Борисов — опасный фантазёр. Вот и сейчас: аспирин в малых дозах! Это же противоречит всем канонам! — Он сделал драматическую паузу. — Но если этот фантазёр говорит — надо проверять. Потому что из его фантазий почему-то всегда получается что-то работающее. Так что выпьем за науку! За ту, что не боится казаться глупой! И за терпение тех, кто слушает этих фантазёров!

Все засмеялись, зааплодировали. Сергей Сергеевич умел, когда хотел, быть душой компании.

Сашка встал, не выпуская из руки стакан.

— Моё пожелание простое. Во-первых, чтобы щуки в Волге не перевелись. А во-вторых, чтобы наш новоиспечённый генерал-лейтенант, — он кивнул на Лешу, — наконец-то в следующем году поймал щуку больше, чем я! А то всё про войну рассказывает, а на рыбалке — нуль! И третье… чтобы краны не текли, трубы не ржавели, а электричество било током, а не искрами! За хозяйственников!