Врач из будущего. Возвращение к свету (СИ) - Корнеев Андрей

— Основанная на клинических наблюдениях, которые пока не систематизированы, — спокойно парировала Катя. — И на логике. Если аспирин в больших дозах разжижает кровь, почему в малых не может влиять на её свёртываемость иным, более тонким механизмом? Проверить можно только экспериментально. Нам нужен чистый, долгостермичный эксперимент. Сначала — на крысах с искусственно индуцированным атеросклерозом. Потом, если будет эффект и безопасность, — на добровольцах из группы риска. Ветераны с гипертонией, мужчины после сорока с отягощённой наследственностью. Нужен строгий протокол, тщательный учёт всех параметров. Кто, если не вы, Сергей Викторович, сможет такой протокол разработать?

Лесть была тонкой и точной. Аничков, признанный мэтр фармакологии, любил сложные задачи. Он снова надел очки, вгляделся в листок. Его первоначальное раздражение начало сменяться профессиональным любопытством.

— Крысы с холестериновой диетой… модель атерогенеза… группы: плацебо, малая доза аспирина, средняя… контроль гемостаза, времени кровотечения, агрегации in vitro… — он бормотал себе под нос, уже мысленно выстраивая схему. — Год. Минимум год для первых значимых результатов по выживаемости и состоянию аорт. И где я возьму столько чистых линий крыс? У меня их и так на все эксперименты не хватает!

— Крыс найдём, — твёрдо сказала Катя, зная, что это задача для Сашки и его «особых каналов». — Реактивы — тоже. Вам нужно только спроектировать идеальный эксперимент. Чтобы потом, когда профессор Мясников, если он согласится, приедет, у него уже были на руках первые кирпичики.

Аничков тяжело вздохнул, но в его глазах уже горел огонёк.

— Ладно, Екатерина Михайловна. Уговариваете. Составлю протокол. Но предупреждаю — если через год мы получим полную ерунду, я лично приду к Льву Борисовичу и скажу «я же предупреждал».

— Справедливо, — улыбнулась Катя, вставая. Она знала — битва за аспирин выиграна на уровне идеи. Теперь начиналась война за его воплощение.

Кабинет Зинаиды Виссарионовны Ермольевой был завален чашками Петри, пробирками и отчётами. Сама микробиолог, выглядевшая уставшей, но несгибаемой, слушала Льва, прищурившись.

— Растение, говоришь? Козлятник лекарственный… Galega officinalis. Да, слышала. Французские работы. Предполагали гипогликемический эффект. Но, Лев, у нас пенициллин, стрептомицин, грамицидин… Мы едва успеваем за потребностями. А ты про какие-то травки…

— Это не вместо антибиотиков, Зинаида Виссарионовна, — терпеливо объяснял Лев. — Это параллельное направление. Сахарный диабет — фактор риска номер один для сосудов. Если мы сможем найти растительное вещество, способное мягко регулировать уровень глюкозы… это спасёт тысячи почек, сетчаток, стоп. А по инсулину — наши препараты грубоваты, нестабильны. Нужна более тонкая очистка, может быть, методы кристаллизации…

Ермольева махнула рукой, но в её жесте было не раздражение, а привычная готовность к новому вызову.

— Ладно, ладно. Не отстанешь ведь. Растение найдём через ботаников. Штаммы для возможной ферментации или биотрансформации — подберём. Это же моя любимая забава — заставить микробы работать на нас. По инсулину… да, наши препараты действительно вызывают липодистрофии, иммунные реакции. Нужны более чистые фракции. Дам задание группе по ферментации. Только, Лев, ресурсы… всё упирается в ресурсы.

— Ресурсы будут, — пообещал Лев, не зная ещё откуда, но веря в это. — Ищите.

Инженерный цех в подвале гудел, как улей. Николай Андреевич Крутов, с масляным пятном на щеке, склонился над верстаком, на котором лежали разобранные части какого-то прибора. Рядом стоял Сашка, засунув руки в карманы брюк.

— Суточный мониторинг давления, — скептически хмыкал Крутов. — Лёв Борисыч фантазёр. Манжета — это пожалуйста. Насос ручной или ножной — тоже. А вот самописец… Это ж целый механический шкаф! Чтобы он ходил ровно сутки, записывал кривую…

— Не нужно кривую, Коля, — вмешался Сашка. — Нужно, чтобы он просто фиксировал момент, когда давление превышает какой-то порог. И время. Как сигнализация. Самый простой вариант.

Крутов почесал затылок, оставив ещё одно масляное пятно.

— Ну… если самое простое… Берём обычный барометр-анероид, мембрану. Соединяем с манжетой. К стрелке барометра цепляем лёгкое перо. Под ним — барабан с часовым механизмом, оклеенный вощёной бумагой. Стрелка отклоняется при повышении давления — перо черкает на бумаге. Грубо, но фиксировать скачки будет. Точность… хрен её знает. Но для первой прикидки сойдёт.

— Вот и хорошо, — одобрительно кивнул Сашка. — Делай два-три прототипа. И ещё: мельница для тонкого помола магния сульфата. Чтобы растворы для инъекций были стабильнее, без осадка.

— Мельница — это проще, — оживился Крутов. — Возьму жернова от старой кофемолки, приспособлю электромотор. Будет тебе пыль вёдрами. Только магния жалко.

— Не жалей, — сказал Сашка, уже поворачиваясь к выходу. — К весне, Коля. К весне всё должно быть.

Он шёл по подвальному коридору, и в его голове уже складывался список: где достать часовые механизмы, где найти качественную вощёную бумагу, как организовать мелкосерийное производство манжет… Огромная машина «Ковчега» медленно, со скрипом, поворачивалась на новый курс. И каждый винтик в ней — человек, лаборатория, цех — начинал двигаться в такт новой, ещё не слышной мелодии будущего.

В кабинете Льва пахло свежей хвоей — в углу стояла небольшая, ещё не украшенная ёлочка, принесённая кем-то из сотрудников. Лев, Катя, Сашка и завхоз Иван Семёнович Потапов, краснолицый от мороза и волнения, стояли вокруг стола, на котором был разложен не стопочками бумаг, а… продуктами.

— Вот, смотрите, Лев Борисыч, — Потапов, сияя, как ребёнок, тыкал пальцем в предметы. — Свое, ковчеговское. Баночка огурцов солёных — из своей теплицы, с гидропоники. Не стеклянная, жестяная, но своя! Сушёные грибы — Сашка Александрыч с молодёжью в лес ездил, по осени насобирали, просушили. А это, — он с торжеством поставил на стол небольшой мешочек, — сахар-песок. По новой, повышенной норме. Не только для больных, для всех сотрудников!

Сашка, прислонившись к косяку двери, смотрел на эту выставку с лёгкой, почти отеческой улыбкой. Он достал из кармана папиросу, прикурил.

— Цифры, Иван Семёныч, давай цифры. А то он у нас поэт, — кивнул он на завхоза.

Потапов, не смущаясь, вытащил из потрёпанного портфеля отчётную тетрадь.

— Так точно. По гидропонике: два «зелёных цеха» в подвале пятого корпуса. Еженедельный выход: салат листовой — 120 килограммов, укроп, петрушка, лучок зелёный — ещё килограммов восемьдесят. Идёт в салаты, в супы. По дрожжевому цеху: налажено производство кормовых дрожжей из опилок. Выход — тонна питательной пасты в неделю. Идёт как добавка в хлеб, в фарш, в каши. Вкус… специфический, но питательность высокая. По подсобному хозяйству: два свинарника, три курятника. В неделю: мясо — около двухсот килограммов, яйца — тысяча штук. Молоко пока закупаем, но к весне своё стадо коров планируем.

Он перевёл дух, продолжал, уже с деловой серьёзностью:

— Что касается городского снабжения. После… э-э-э… вашего разговора с председателем облсовета и визита товарища Ворошилова, поставки муки, крупы, растительного масла идут регулярно, по твёрдым повышенным нормам. Очередей в нашем магазине нет. Дефицита базовых продуктов — нет. И, — он сделал паузу для эффекта, — к Новому году будет небольшой, но вагончик мандаринов из Грузии. Удалось выбить.

Лев молча слушал, перебирая в руках сушёный гриб. Он был твёрдым, лёгким, пахн лесом и осенью. Это был не просто отчёт. Это был акт о капитуляции. Капитуляции Дефицита. Той невидимой силы, которая всего полгода назад угрожала голодом десяти тысячам человек. Теперь она была повержена. Не чудесами, не технологиями будущего, а простой, яростной, ежедневной работой. Организацией, волей, смекалкой.

— Спасибо, Иван Семёнович, — тихо сказал Лев. — Всем, кто работал. Это… это главная победа этого года. После Победы.