Врач из будущего. Возвращение к свету (СИ) - Корнеев Андрей

— Мы не будем переманивать, — перебил Лев, и в его голосе зазвучали стальные нотки, знакомые Кате и Жданову по самым трудным решениям. — Мы предложим ему возглавить направление, которого в стране ещё нет. Кардиологический научно-клинический отдел в структуре Всесоюзного центра. С мандатом на создание превентивной медицины с нуля. С неограниченным доступом к нашей диагностике, к нашему химическому синтезу, к нашим пациентам. И с поддержкой таких людей, как вы, Дмитрий Аркадьевич, и Владимир Никитич Виноградов. Он не дурак, он поймёт. В Ленинграде он восстанавливает разрушенное. Здесь он сможет строить новое.

Катя смотрела на него, и в её глазах Лев прочёл не вопрос, а подтверждение. Она уже просчитывала логистику: жильё для Мясникова и его семьи, кабинет, штат, оборудование.

— Хорошо, — сказала она. — Пиши письма. Одно — официальное, от имени дирекции ВНКЦ «Ковчег». Второе — личное, от тебя. Где ты не просто предлагаешь должность, а излагаешь суть «Программы СОСУД». Без пафоса. Как инженер — инженеру.

Лев уже повернулся к телефону.

— Мария Семёновна, зайдите, пожалуйста. С черновиками.

Секретарша вошла через минуту, с неизменной стенограммной книжкой в руках. Лев начал диктовать, быстро, отрывисто, глядя куда-то в пространство перед собой.

— «Директору клиники факультетской терапии 1-го Ленинградского медицинского института, профессору Александру Леонидовичу Мясникову. От директора Всесоюзного научно-клинического центра „Ковчег“, Героя Советского Союза, Героя Социалистического Труда, генерал-лейтенанта медицинской службы Л. Б. Борисова. Уважаемый Александр Леонидович…»

Он диктовал официальное приглашение: сухо, по-деловому, перечисляя формальные предложения — должность заведующего вновь создаваемым Кардиологическим отделом, оклад, жилплощадь, подчинённость. Потом взял второй лист.

— Это — конфиденциально. Только в его руки. «Глубокоуважаемый Александр Леонидович. Пишу Вам, минуя все инстанции, потому что речь идёт не о карьере, а о направлении. Война показала нам пределы прочности человеческого организма. Но мир покажет — и уже показывает — его системные слабости. Главная из них — сосуды. Мы научились сшивать артерии под огнём. Но как укрепить их стенку за десятилетия до того, как она лопнет? Как вычислить тех, кому грозит катастрофа, и не дать ей случиться? Эмпирикой и симптоматическим лечением здесь не обойтись. Нужна система: скрининг, ранняя диагностика, превентивная фармакотерапия, диета, режим. Нужно создавать клинику болезней, которых ещё нет. Я назвал это „Программой СОСУД“. Для её реализации нужен клиницист, который мыслит как стратег и видит больного не как набор симптомов, а как процесс во времени. Все, кого я знаю, говорят — это Вы. В „Ковчеге“ Вы получите не просто место работы. Вы получите полигон для воплощения этой идеи. Полную поддержку научного руководителя центра, академика Жданова, и консультанта, профессора Виноградова. И мою — как организатора. Мы строим не просто институт. Мы строим модель медицины будущего. Очень надеюсь на Ваш положительный ответ. С искренним уважением, Лев Борисов»…

Он закончил, выдохнул. Катя молча протянула ему стакан. Чай уже остыл, но Лев отхлебнул большой глоток, чувствуя, как влага размывает сухость во рту.

— Отправим через Громова, — сказал он Марии Семёновне. — Чтобы письма были у него в Ленинграде максимум через неделю.

Жданов поднялся с кресла, потянулся, хрустнув позвонками.

— Знаешь, Лев, даже если он откажется — сама попытка уже меняет ландшафт. Потому что показывает, куда мы смотрим. Я пойду, надо подготовить данные по гемодинамике для будущих испытаний. И… спать, наконец.

Он вышел. Катя осталась, подошла к столу, положила руку на блокнот.

— Ты веришь, что он согласится?

Лев посмотрел на неё, потом в окно, на серое, низкое декабрьское небо.

— Не знаю. Но если не он, то кто? Мы найдём. Потому что программа — правильная. И она нужна не только здесь. А всей стране.

В его голосе не было пафоса. Была простая, усталая констатация факта. Война с дефицитом была выиграна. Теперь начиналась другая, долгая, невидимая война. И первым шагом в ней стало это письмо, лёгкое, почти невесомое, но несущее в себе целый новый мир.

Лаборатория синтетической химии пахла, как всегда, специфическим коктейлем из ацетона, спирта и чего-то едкого, сладковатого. Лев стоял перед большим грифельным стендом, где Миша Баженов с маниакальной точностью выписывал мелом химические формулы. Рядом на столе лежала страница из блокнота Льва с набросками структур пентамина и никотиновой кислоты.

— Пентамин, — бормотал Миша, не отрываясь от стенда и рисуя длинную цепочку с ответвлениями. — Это же по сути модификация гексония. Только вот здесь, видишь, азот в пиперазиновом кольце, а не в тропане. Синтез… — он на секунду задумался, постучал мелом по доске. — Через бромэтиламин и дигалогеналкан. Грязь будет жуткая, выход мизерный. Месяц? Месяц упорного труда, если все исходники будут. Но, Лев, — он наконец обернулся, и его глаза за очками сияли холодным, аналитическим светом, — токсичность. Гексоний ведь ганглиоблокатор мощный. Артериальное давление упадёт так, что мало не покажется. А где грань между терапевтической дозой и летальной? На ком проверять? На мышах, конечно. Но чтобы получить вменяемую кривую «доза-эффект»… нужно мышей. Много мышей. Целый мышиный город. И время.

Лев кивнул, принимая довод. Фармакология середины века — это всегда балансирование на краю пропасти. Эффект и яд часто были разделены ничтожным интервалом.

— Работай над очисткой. Ищи пути снижения побочек. Хотя бы для старта. По ниацину что скажешь?

Миша фыркнул, стёр часть формулы и начал рисовать новую.

— Никотиновая кислота… да, расширяет периферические сосуды, холестерин, говорят, снижает. Но этот флашинг! Покраснение, жар, зуд… Пациент сбежит после первой же таблетки, решит, что ему конец. Можно попробовать этерифицировать, сделать пролонг. Никотината натрия, например. Или инозитола гексаникотинат. Биодоступность, возможно, упадёт, зато пациент не будет чувствовать себя зажаренным цыплёнком. Будем искать баланс. Это наш первый удар по холестерину, да? Пусть и неидеальный.

— Пусть, — согласился Лев. — Главное — начать. И ищи всё, что есть по растительным источникам рутина. Для укрепления капилляров.

— Рутин? — Миша оживился. — Это же флавоноид. В гречке, в черноплодке… Экстрагировать можно. Задачу беру.

Он уже повернулся к полке с толстыми справочниками, забыв о присутствии Льва, погрузившись в мир формул и возможностей. Лев вышел из лаборатории, оставив его в привычной стихии. Первый кирпич в фундамент «СОСУДа» был заложен.

Кабинете профессора Сергея Викторовича Аничкова, заведующего фармакологическим отделом, пах старыми книгами, табаком и формалином. Сам Аничков, сухопарый, с острым, внимательным лицом, держал в руках листок с предложением Кати и смотрел на неё поверх очков с выражением глубокого, почти комического изумления.

— Екатерина Михайловна, вы… вы предлагаете давать ацетилсалициловую кислоту практически здоровым людям? В дозах, которые даже крысу не согреют? Это… это противоречит всей фармакокинетике! Вещество должно достичь определённой концентрации в плазме, чтобы оказать эффект! А вы предлагаете гомеопатию!

Катя, сидевшая напротив него с невозмутимым видом, медленно помешивала ложечкой чай в гранёном стакане.

— Сергей Викторович, я не предлагаю отменить высокие дозы аспирина при лихорадке или ревматической боли. Я предлагаю проверить гипотезу. Гипотезу о том, что в мизерных, не оказывающих системного анальгетического или противовоспалительного действия дозах, аспирин может влиять на агрегацию тромбоцитов. Делать кровь чуть более «текучей», предотвращая образование микротромбов на уже повреждённой атеросклеротической бляшке.

— Гипотеза, — проворчал Аничков, снимая очки и протирая их платком. — Основанная на чём? На интуиции Льва Борисова? Я его уважаю, он гений организации, но фармакология — точная наука!