Врач из будущего. Возвращение к свету (СИ) - Корнеев Андрей

— Вы знаете, что здесь, на месте этой аллеи, в тридцать восьмом была помойка? — спросил он, глядя на аккуратные газоны и фонари. — Свалка строительного мусора от главного корпуса. А там, где сейчас фонтан, — болото, комары летом тучами стояли.

— Не знала, — призналась Анна, с интересом оглядываясь. — Вы ведь тогда уже здесь были?

— С самого начала. Когда это ещё СНПЛ-1 было, спецлаборатория. Лев, Катя, Сашка, Мишка, я… — он на секунду запнулся, подбирая слова для тех, давно ушедших дней. — Лаборатория помещалась в трёх комнатах на первом этаже. Окна на север, дуло жутко. Мишка, наш химик, гений и чудак, однажды чуть не взорвал её к чертям, пытаясь синтезировать что-то из чего попало. Из аммиака от нашатыря и йода из спиртовой настойки, кажется. Вонь стояла, будто все черти из ада вылезли.

Анна слушала, широко раскрыв глаза. Её профессиональная аналитическая маска дала трещину, сквозь которую проглядывало простое человеческое любопытство.

— И что? Были последствия?

— Лев его тогда чуть не прибил. Но потом они сели, и Лев на клочке бумаги нарисовал ему какую-то схему, объяснил, почему так нельзя. А Сашка, наш организатор, выбил где-то чистый спирт для опытов. Под видом… чистящего средства для оптики, кажется. — Леша хмыкнул, вспоминая. — Приносит канистру, говорит: «На, химик, своё зелье вари. Только если опять вонять будет — сам и пить будешь».

Он рассказывал дальше, оживляясь. О том, как профессор Жданов, тогда ещё совсем молодой и яростный, мог прочитать лекцию по физиологии, стоя на стуле, если чувствовал, что аудитория засыпает. О том, как Катя, ещё не жена Льва, а просто Катя, студентка, организовывала учёт каждого грамма реактива, ведя журналы с такой педантичностью, что у бухгалтерии глаза на лоб лезли. Он дошёл до самой тупой, самой тупой шутки того времени, внутренней, которую они потом повторяли годами.

— А почему культура ткани Соколова похожа на борщ? — спросил он, делая паузу для драматизма.

Анна молча покачала головой, не понимая.

— Потому что если что-то в ней не так, он кричит: «Это кто тут всю морковку порезал не по ГОСТу⁈»

Секунду стояла тишина. Потом Анна фыркнула. Ещё раз. Потом её плечи затряслись, и она рассмеялась. Не сдержанно, не тихо, а звонко, по-настоящему, закрыв ладонью рот, но смех всё равно прорывался наружу.

— Вы… вы все тут сумасшедшие, — выдохнула она, вытирая навернувшуюся слезу. — С самого начала и до сих пор.

Леша смотрел на неё, на это неожиданное, живое, сбитое с толку лицо, и внутри у него что-то ёкнуло и потеплело. Он понял, что впервые за долгие годы он шутит не для того, чтобы снять напряжение, не для того, чтобы поддержать дух товарищей. А просто чтобы услышать именно этот смех. Чистый, без тяжёлого подтекста.

— Да, — согласился он, и его собственная улыбка стала шире, непринуждённее. — И, кажется, это диагноз неизлечимый. И заразный.

Они дошли до конца аллеи, до чёрной воды маленького, уже подёрнутого льдом пруда. Остановились. Фонарь освещал их бледным, холодным светом. Молчание повисло уже не неловкое, а задумчивое.

— В следующий раз… — начал Леша, глядя куда-то поверх её головы, — можно без доклада о состоянии периметра? Просто… прогулка.

Анна повернула к нему лицо. В её глазах, обычно таких внимательных и скрытных, мелькнуло что-то неуверенное, почти робкое. Она кивнула.

— Можно.

И этот одинокий фонарь, и тёмная вода, и два силуэта в форменной одежде на фоне снега — всё это сложилось в кадр, который был далёк от пафоса, но полон тихой, зарождающейся надежды.

Привычка патрулировать, оценивать обстановку, искать слабые места не исчезала за несколько недель. Она была в крови. Поэтому в ночь на двенадцатое декабря Леша, спать которому не хотелось, совершал свой негласный, привычный обход. Не как генерал, а как старый, опытный зверь, обходящий владения.

Он прошёл через тихие, полутемные коридоры детского отделения на седьмом этаже. Дежурная медсестра, кивнув ему устало, продолжила заполнять журнал. Всё было спокойно. Почти.

Остановившись у палаты для тяжёлых инфекционных больных, он сквозь стеклянную верхнюю часть двери увидел знакомую картину: под тентом кислородной палатки лежал мальчик лет восьми, бледный, с лихорадочным румянцем. Ребёнок ворочался, что-то бормотал. Но не это привлекло внимание Леши. Его взгляд, за годы научившийся выхватывать неочевидные детали, зацепился за руку мальчика, валявшуюся поверх одеяла. На коже от запястья до локтя густой россыпью выступила мелкая, красноватая сыпь, похожая на крапивницу, но более плотная.

Леша задержался на секунду, мозг автоматически сопоставляя данные. Ребёнок с тяжёлой пневмонией, получающий новый антибиотик — грамицидин. Первый день терапии. Резкое беспокойство, не характерное для обычного течения лихорадки. Сыпь по ходу вены, куда, вероятно, ставили капельницу. Вариантов было немного: аллергическая реакция на препарат, побочный эффект или начало сепсиса с кожными проявлениями.

Он не был лечащим врачом. Он даже не был дежурным. Но он был тем, кто видел, как на фронте из-за вовремя не замеченной сыпи умирали бойцы от анафилактического шока после введения лошадиной сыворотки.

Леша решительно вошёл в посту медсестры.

— Сестра, кто дежурный врач по отделению?

— Доктор Петрова, в ординаторской, — ответила та, взглянув на него с удивлением.

— Поднимите её, пожалуйста. Срочно. И принесите историю болезни пациента из палаты три. Мальчик в углу.

Через пять минут сонная, но собранная врач Петрова, застёгивая халат, внимательно слушала его лаконичный доклад: «Пациент, восьми лет, тяжёлая пневмония. Первый день грамицидина. Появилось беспокойство, не характерное. На руке по ходу предполагаемой инфузии — полиморфная сыпь. Предполагаю аллергическую реакцию на препарат или его примеси. Рекомендую: немедленно прекратить введение, заменить физиологическим раствором, дать димедрол, контролировать давление и дыхание».

Петрова, не споря, зашла в палату, проверила сыпь, послушала ребёнка.

— Вы правы, — тихо сказала она, выходя. — На грамицидин такое бывает. Спасибо. Я отменяю.

Она бросилась отдавать распоряжения. Леша остался стоять в коридоре, наблюдая, как суета вокруг палаты нарастает, но становится организованной. Через полчаса мальчик успокоился, сыпь начала бледнеть. Угроза миновала.

Утром заведующая отделением, пожилая, суровая женщина, нашла его в столовой.

— Алексей Васильевич, спасибо. Дежурная рассказала, вы вовремя заметили. У ребёнка мог быть отёк Квинке, мы бы потеряли время.

Леша, смущённо мешающий ложкой кашу, пожал плечами.

— Просто взгляд зацепился. Опыт… был разный.

— Ценный опыт, — твёрдо сказала заведующая и ушла.

Это была маленькая победа. Не на поле боя, а здесь, в мирном коридоре. Он был полезен не как боец, а как специалист с особым, заточенным вниманием. Это знание стало для него новым кирпичиком в фундаменте возвращения.

Пятнадцатое декабря. Поздний вечер. В квартире Леши было тихо. Он стоял у большого окна, смотрел на раскинувшийся внизу «Ковчег». Огни его окон складывались в сложный, живой узор — жёлтые квадраты палат, голубоватые отсветы лабораторий, красные точки аварийных выходов. Город в городе. Его город.

На столе, рядом с недопитым стаканом чая, лежал «дневник тишины» — тот самый блокнот в обложке. Леша подошёл, взял его, сел в кресло под торшером. Перелистал страницы. Последние записи, его собственный, немного шершавый почерк:

«13 декабря. Завтрак у Сашки. Варя пересолила кашу. Все ругались, смеялись, плевались. Шумно. Было… хорошо. Слово „хорошо“ подходит. Похоже на правду.»

«14 декабря. Сухарева. Сказала, что я „отличный пациент, потому что выполняю приказы, как боец“. Спросила, не раздражает ли это. Ответил, что структура помогает. Это тоже правда.»

«15 декабря. Гулял с Анной. Рассказал про помойку и болото. Она смеялась. Звук её смеха — высокий, звонкий, с обрывом в конце. Хочется услышать ещё раз. Внутри при этом — тишина. Странная, лёгкая.»