Врач из будущего. Возвращение к свету (СИ) - Корнеев Андрей

Он закрыл блокнот, положил его обратно. В соседнем корпусе кто-то громко захлопнул дверь, и привычный, резкий грохот донёсся сквозь стекло. Леша вздрогнул — коротким, импульсивным движением плеч, — но не сжался в комок, не полез под стол. Просто обернулся на звук, оценивающе. Сердце на секунду участило ритм, но дыхание оставалось ровным. Он поймал себя на этом. Раньше этот грохот унёс бы его сознание на несколько минут вперёд, в прошлое. Сейчас — лишь заставил повернуть голову. Прогресс.

Его взгляд упал на стол. Рядом с блокнотом лежали развёрнутые чертежи «Здравницы» — тот самый генплан, который он начал изучать по просьбе Льва, вникая в нюансы будущего строительства. И совсем рядом, служа нелепым и точным противовесом сложным инженерным линиям, лежал один деревянный кубик. Тот самый, с рисунком сердца.

Леша взял кубик, перекатил его в ладони. Шероховатое дерево, тёплое от комнатного воздуха. Простое. Твёрдое. Реальное.

Он поставил кубик на чертёж, точно на место будущего кардиологического корпуса. Включил настольную лампу. Круг резкого света выхватил из темноты стол, бумаги, его собственные руки.

Война была там, за порогом этого круга. Глухо, где-то на задворках сознания, ещё подавая признаки жизни. Но здесь, внутри круга, было спокойно. Работа. Чёткие линии на бумаге, говорящие о будущем. Друзья, чьи голоса звучали в памяти без боли. Тишина между звуками, которую уже не страшно было слушать. И новый, неясный, но тёплый и живой шум где-то в глубине груди, когда он думал о завтрашнем дне. О том, что завтра будет новая прогулка. И что есть дело, в котором он разбирается.

Он придвинул к себе папку, на которой Лев написал: «Управление стратегической реабилитации и новых угроз (проект структуры)». Открыл. Внутри лежали наброски: отдел психологической адаптации, лаборатория радиационной медицины, группа по изучению отдалённых последствий боевых травм… Чистые листы для планов.

Леша достал авторучку, отвинтил колпачок. Война отступала, оставляя после себя выжженную, но готовую к посеву землю. И у него был уникальный опыт, который можно было вписать в эти чистые листы. Горький, страшный, но опыт. Чтобы другие, пришедшие после, могли идти по уже размеченной, чуть более безопасной тропе.

Он начал писать. Сначала медленно, потом увереннее. Первый пункт. Потом второй. За окном медленно падал снег, засыпая огни «Ковчега» мягким, белым покровом. В комнате было тихо. И это больше не было пугающим. Это было просто тихо. Порог был пройден.

Глава 20

Чертежи и еловые иголки

16 декабря, утро. Кабинет Льва.

Свет зимнего утра, бледный и холодный, лежал на столе, не в силах разогнать плотную тень от массивной чернильницы. Лев отложил перо, потёр переносицу. Перед ним лежал не отчёт и не приказ, а обычный, потрёпанный по уголкам блокнот в картонной обложке. В нём — не цифры поступления раненых или расход реактивов, а схемы, стрелки, списки и многочисленные пометки на полях, сделанные его быстрым, угловатым почерком. «Программа СОСУД». Не проект, даже не план. Пока — только идея, скелет, выстроенный из обрывочных знаний Горькова и холодного анализа Льва Борисова. Идея о том, что главным врагом в мирное время станут не пули и осколки, а тихий, невидимый износ человеческого материала. Инфаркты, инсульты, гипертония. Война на микроскопическом фронте — внутри артерий.

Дверь приоткрылась без стука. Вошла Катя, неся два дымящихся стакана с чаем. За ней, чуть ссутулившись, протискивался Дмитрий Аркадьевич Жданов. На лице научного руководителя «Ковчега» застыло выражение сосредоточенного любопытства, смешанного с лёгкой усталостью — он только что закончил ночное дежурство в экспериментальной операционной.

— На, согрейся, — Катя поставила стакан перед Львом, второй протянула Жданову. — Дмитрий Аркадьевич, извините, что отрываем от сна.

— Ничего, Екатерина Михайловна, я уже выпил кофе, который способен разбудить мёртвого, — Жданов присел в кресло, щурясь на свет из окна. — Лев, ты говорил, есть что-то срочное и стратегическое. Я весь во внимании. Если это не про новый способ окраски гистологических препаратов в розовый цвет — я буду разочарован.

Лев слабо улыбнулся, отодвинул от себя блокнот, повернув его к ним.

— Хуже. Ну или лучше. Прошу любить и жаловать — «Программа системного обеспечения сосудистого здоровья». Сокращённо «СОСУД».

Жданов наклонился, его быстрые глаза пробежали по заголовку, по первым страницам, со схемами патогенеза атеросклероза, таблицами факторов риска, списками потенциальных препаратов. Молчание в кабинете стало густым, почти осязаемым. Потом Жданов откинулся на спинку кресла, свистнул сквозь зубы — негромко, по-рабочему.

— Мать честная… Лев, ты хоть отдаёшь себе отчёт, что ты набросал? Это же… это смена парадигмы. Мы все — я, Виноградов, все терапевты — мы боремся с последствиями. С гипертоническим кризом, с отёком лёгких, с инсультом. А ты предлагаешь воевать с причиной. До того, как она проявилась. Это как… как прививка, только от инфаркта.

— Примерно так, — кивнул Лев, чувствуя привычное, холодное напряжение в солнечном сплетении — напряжение перед битвой, но битвой не с врагом, а с материей, временем, непониманием. — Но прививку делают всем. А тут нужно выявлять группы риска, создавать скрининговые протоколы, разрабатывать превентивные схемы. Фармакологические, диетологические, физиотерапевтические. Это не одна задача. Это конвейер задач.

Катя, стоя у окна и обхватив ладонями горячий стакан, уже изучала блокнот не как врач, а как стратег. Её взгляд скользил по спискам, вычленяя слабые места.

— Лев, Дмитрий Аркадьевич, — начала она тихо, но чётко. — Я вижу три немедленных узких места. Первое: клинические испытания. Твой малый дозовый аспирин, твой пентамин, твой ниацин… Кто будет вести эту клинику? Кто будет набирать пациентов, следить за ними годами, собирать статистику? Юдин? Он хирург, он вырежет всё, что мешает, и пойдёт дальше. Виноградов? Он терапевт от Бога, но он классик, он лечит то, что уже заболело. Нужен человек с клиническим мышлением стратега. Который увидит не болезнь, а процесс. И который сможет организовать вокруг этого процесса работу десятков людей.

Она сделала паузу, дав словам осесть.

— Второе: диетология. У нас есть повара, есть завхоз, есть нормы. Но нет науки о питании для профилактики атеросклероза. Нужен специалист, который переведёт твои тезисы про холестерин и животные жиры в конкретные меню для столовой, для больных, для сотрудников. Третье: ресурсы. Все эти скрининги, анализы, новые препараты — это тонны дополнительной работы для лабораторий, для аптеки, для статистического отдела. Это нагрузка на систему, которая и так работает на пределе.

Жданов согласно кивал, его первоначальный восторг сменился сосредоточенной, профессиональной тревогой.

— Катя права. Идейный каркас — блестящ. Но чтобы нарастить на него плоть, нужны уникальные кадры. Особенно — во главе угла. Нужен не просто талантливый врач. Нужен… архитектор клинических исследований. Таких у нас в стране единицы.

Лев молча слушал, его пальцы барабанили по столу. В голове, как в хорошо отсортированном картотеке, листались имена, лица, статьи, обрывки воспоминаний Горькова. Старые учебники, портреты в медицинских энциклопедиях, фамилии, ставшие легендарными к концу века. И вдруг — щелчок. Ясный, чёткий, как включение лампы в тёмной комнате.

— Мясников, — тихо произнёс он.

Жданов нахмурился.

— Который? Их несколько.

— Александр Леонидович. Из Ленинграда.

В кабинете снова воцарилась тишина, но теперь иного качества — заинтересованная, оценивающая.

— Мясников… — протянул Жданов, закрывая глаза, будто вызывая в памяти образ. — Да, конечно. Блокадник. Пережил всё. Работает в Институте терапии. Клиницист блестящий. У него есть работы по сосудам ещё до войны… Он действительно мыслит системно. Но он в Ленинграде, у него своя школа, свои исследования. Переманить его сюда…