Врач из будущего. Возвращение к свету (СИ) - Корнеев Андрей

— Ура хозяйственникам! — подхватили со стола инженеров.

Леша встал медленно. Все смолкли, смотря на него. Он был бледен, но собран. Его глаза на секунду встретились с Анной Семёновой, сидевшей рядом с Волковым.

— За возвращение… За возвращение к свету! — сказал он коротко и ясно. — И за тех, кто ждал. Спасибо вам, мои дорогие.

Он сел. Этих немногих слов было достаточно. В них была целая история.

Профессор Жданов, уже изрядно весёлый, поднял бокал.

— Коллеги! Я всю жизнь изучаю организм. И вот я вижу перед собой уникальный организм под названием «Ковчег». Он состоит из титанов, которые не подозревают, что они титаны. И из их терпеливых жён, которые знают это, но молчат. Выпьем за этот организм! И за то, чтобы он не страдал атеросклерозом, который ему сейчас собираются лечить!

Смех и аплодисменты были всеобщими.

Потом тосты стали совсем стихийными — за здоровье, за детей, за мир, за то, чтобы хватило реактивов, за удачные операции. Патефон снова заиграл — теперь вальс. Пары потянулись в центр зала, освободившийся от столов.

Лев, отпив чаю, почувствовал прикосновение к плечу. Это был отец. Борис Борисович, в строгом костюме, смотрел на зал своим пронзительным, всё видящим взглядом.

— Построил, сынок, — тихо сказал он, безо всякой иронии. — Не институт, а целое государство в государстве. Со своими законами, своей армией, своей кухней и… своей ёлкой. Держи это крепко, не расплескай на виражах.

— Стараюсь, батя, — так же тихо ответил Лев. — А у тебя на работе как?

— Пожалели старика, — усмехнулся Борис Борисович. — Я просил не говорить, но меня хотели в Москву в новый отдел начальником перевести, я с твоим куратором это обсуждал… Да, Артемьев… он, оказывается, слово держит. Перевод отменили, куда я теперь от внука денусь? — устало подмигнул Борисов-старший.

Они помолчали, наблюдая, как Катя танцует с Андреем, серьезно вышагивающим под звуки вальса.

— Она — твоя главная удача, — неожиданно сказал отец. — Крепче любой брони. Береги.

— Знаю, — кивнул Лев.

В другом углу зала Катя, отпустив Андрея к другим детям, села рядом с матерью. Марья Петровна, постаревшая, но с неизменной прямотой во взгляде, взяла её руку в свои, узловатые, но тёплые пальцы.

— Я тобой горжусь, дочка, — сказала она просто. — И им горжусь. Вижу, как люди на него смотрят. Не со страхом, с надеждой. Это дорогого стоит. Живите. Растите Андрюшу. Всё остальное — ерунда.

Катя прижала материнскую руку к щеке, не в силах вымолвить ни слова. Все слова уже были сказаны жизнью.

На танцплощадке царила своя атмосфера. Леша и Анна Семёнова кружились в медленном, неловком танце. Он держался жёстко, по-военному, она — скованно, словно боялась сделать лишнее движение.

— Я плохо танцую, — пробормотал он, наступив ей на ногу.

— Ничего, — ответила она, и в углу её рта дрогнула улыбка. — Я тоже. Мы просто… двигаемся в такт.

Это было неловко, немного смешно, но невероятно искренне. Они не говорили ни о работе, ни о прошлом. Просто танцевали, находя общий язык в ритме и в этом странном, новом для обоих чувстве — возможности быть просто мужчиной и женщиной, а не бойцом и надзирателем.

Миша и Даша сидели за столом. Матвей, наевшись сладкого, спал, уткнувшись лицом в плечо отца. Миша, осторожно, чтобы не разбудить сына, показывал пальцем на толпу.

— Видишь, Матвейка? — шептал он спящему ребёнку. — Вот это и есть моя самая сложная и удачная формула. Не пентамин, не ниацин. А вот это: люди. Разные. Сложные. Иногда взрывоопасные. Но когда они вместе… получается что-то прочное. Как хороший сплав.

Даша смотрела на него с нежностью и лёгкой усталой улыбкой.

— Ты сегодня поэт, мой химик.

— Новый год же, — оправдался Миша. — Можно.

За столом, где сидели «бериевцы», царила сдержанная, но не напряжённая атмосфера. Волков налил Ростову и себе по рюмке.

— Интересное учреждение, — констатировал Волков, глядя на праздник. — Не похоже ни на что.

— Эффективное, — добавил Ростов, прихлёбывая. — И люди… нестандартные. Работать можно, да и я бы добавил: нужно! Знаешь, майор, а мне даже нравится эта их сплоченность… Знаешь, не показная, а живая, настоящая! Хочется быть частью этого.

Волков кивнул, его взгляд скользнул по танцующей паре Леша-Анна, по смеющемуся Сашке, по Льву, разговаривающему с отцом.

— Да, — согласился он. — Поддерживаю. Давай еще по одной.

Кульминацией вечера, конечно, стал торт. Когда их начали разрезать на десятки маленьких кусочков, воцарилась почти религиозная тишина. Каждый, получая свой кусочек на блюдце, смотрел на него с благоговением. Это был не просто десерт. Это был вкус мира. Сладкий, нежный, хрупкий. Его ели медленно, смакуя, стараясь растянуть удовольствие. Дети облизывали пальцы. Взрослые молчали, закрывая глаза. В этот момент не было ни генералов, ни санитаров, ни профессоров, ни лаборантов. Были просто люди, вкушавшие плоды своей невероятной, чудовищно трудной победы.

Ближе к полуночи радио включили на полную. Голос Левитана, торжественный и величавый, начал отсчёт последних минут уходящего года. Все встали, сгрудились вокруг ёлки, вокруг столов. Дети зажмурились в ожидании чуда. Взрослые взялись за руки — кто с кем стоял рядом.

— Пять… четыре… три… две… одна… С Новым, 1945-ым годом товарищи!

Зал взорвался. «Ура-а-а!» Захлопали пробки от шампанского, которого, конечно, было не очень много. Сашка вытащил из-за пазухи пачку бенгальских огней — настоящее волшебство, добытое неведомыми путями. Их зажгли, и над головами заплясали, шипя и рассыпая искры, десятки маленьких, ослепительно белых солнц. Дети визжали от восторга, взрослые поднимали их на руки, чтобы лучше было видно.

Были объятия, поцелуи, рукопожатия. Леша, стоя рядом с Анной, вдруг почувствовал, как она берёт его за руку. Он не отнял её. Они стояли так, смотря на искры, падающие с бенгальских огней, как на снег из света.

Постепенно, очень медленно, праздник начал стихать. Уставшие дети засыпали на стульях, укутанные в материнские кофты. Пары разошлись. Пожилые учёные, счастливые и утомлённые, стали прощаться. Уборщицы, которым тоже достался свой кусочек торта и праздника, уже тихо начинали собирать пустую посуду.

Ядро команды осталось сидеть за своим столом. Ёлка, теперь уже без подсветки бенгальских огней, стояла в темноте, лишь изредка вспыхивая отблеском от лампочек. Было тихо. Патефон смолк. Они сидели, пили остывший чай, молчали. Усталость, приятная и глубокая, как после долгой, успешной операции, накрывала их.

Лев обнял Катю за плечи, чувствуя, как она прижимается к нему. Он смотрел на спящего на двух сдвинутых стульях Андрея, на Сашку, что-то тихо рассказывающего Варе, на Мишу, бережно несущего на руках Матвея домой, на Лешу, задумчиво смотрящего в темноту за окном. Мысль пришла сама собой, ясная и простая, как формула: «Иван Горьков боялся этого мира. До дрожи. Лев Борисов… отстроил в нём крепость. Не всё, что хотел. Не так, как мечтал. Но достаточно крепкую, достаточно тёплую. Достаточную, чтобы захотеть защищать её».

Это была не мысль о подвиге. Это была мысль о доме. И в этой мысли не было страха. Была лишь усталая, бесконечно прочная уверенность. Глава в их жизни заканчивалась. Но книга — нет.

1 января 1945 года, 6:30 утра. Балкон квартиры Льва и Кати.

Воздух был холодным, игольчатым, таким чистым, что им было почти больно дышать. Ночь отступила, уступая место не свету, а серому, медленному рассвету. На востоке, над плоской линией волжского берега, небо лишь чуть побелело, обозначив грядущее солнце. Весь «Ковчег» внизу спал — тёмный, молчаливый, лишь в редких окнах дежурных отделений горел жёлтый свет. Из трубы котельной, расположенной в дальнем конце территории, валил густой, неподвижный в безветрии столб белого дыма. У подъезда главного корпуса, прислонившись к стене, курил дежурный санитар, время от времени похлопывая себя руками по бокам, чтобы согреться.

Лев стоял, опершись локтями на холодный бетон парапета. За его спиной, в комнате, тихо спали Катя и Андрей. Он вышел сюда один, не в силах заснуть, ведомый внутренней потребностью встретить этот первый, такой непохожий на все предыдущие, день.