День Советского Сурка (СИ) - Хлебов Адам

Цветов не видно. Закрываю дверь, иду дальше.

Заглядываю в дверь напротив, там девушки в длинных платьях и головных уборах с монетками выделывают кистями изящные па.

Репетируют. Похоже, что это танцовщицы того самого ансамбля.

В конце коридора вижу взрослого человека в чёрном костюме, с высокой папахой, в руках — папка, с усталым, но цепким взглядом.

Ага, а вот и он. Руководитель или импресарио ансамбля.

Это он с помощником выносил цветы в предыдущие дни.

Мне надо за ним проследить. Я ныряю за ним, стараясь оставаться незамеченным.

Он направляется в левый проход, я прячусь за старыми афишами, замечаю, как он опускает ручку и открывает дверь с табличкой «Гримёрная № 4».

Заглядывает в неё, но не задерживается и идёт дальше.

Когда его спина скрывается из виду, я повторяю его действия:

Дёргаю за ручку — не заперто. Захожу. Внутри — висят платья, костюмы. Короба с танцевальными туфлями, стопки белья, зеркало во всю стену.

И никаких цветов. Начинаю нервничать. Времени почти нет, мне ещё нужно выбраться незамеченным.

Где-то слышится шум: в коридоре кто-то громко разговаривает. Похоже, что это тот мужик.

Но я его не вижу, а только слышу.

Следующая дверь — «Гримёрная № 7». Там пусто, пахнет каким-то сладким парфюмом, на стуле лежит платок.

Я уже хочу выйти, как вдруг замечаю, что в углу комнаты за ширмой выпирают силуэты вёдер. Подхожу — и вижу, что это цветы.

Несколько букетов — розы, подсолнухи, гладиолусы, какие-то ещё белые, похожие на лилии. Все упакованы в плотную бумагу, ждут своего часа.

Я прикидываю на глаз: здесь двадцать пять букетов. Заберу сколько смогу. Я отбираю четыре самых пышных, аккуратно вытаскиваю их из ведер и прижимаю к груди. которая моментально намокает.

Пора сваливать из этого места. Выскальзываю в коридор и в ту же секунду из-за поворота выходит тот самый мужчина в чёрном костюме — администратор.

Судя по его лицу, он ищет кого-то. Я пытаюсь слиться с тенью, но он уже приближается и мы вот вот столкнемся нос к носу.

Делаю шаг назад и толкаю первую попавшуюся дверь. Она с тихим скрипом поддаётся, и я буквально вваливаюсь внутрь, почти теряя равновесие.

Комната оказывается тесной и, к счастью, пустой — какая-то костюмерная, полная костюмов, коробок и ящиков.

Прикрываю ногой дверь, стараясь не шуметь, но она всё равно скрипит.

Прислоняюсь спиной к стене, прижимая букеты к груди, и жду.

Слышу, как шаги приближаются к двери, замирают на секунду, потом удаляются. Администратор проходит мимо, не заметив меня.

Я выдыхаю, вытираю пот со лба и уже собираюсь выходить, как вдруг дверь кладовки открывается. На пороге стоит горянка.

Молодая, с огромными тёмными глазами, в национальном платье, с монетками на поясе и головном уборе.

Блин!

Она смотрит на меня, потом на букеты в моих руках, и я вижу, как её лицо меняется — сначала удивление, потом испуг.

Она открывает рот, чтобы закричать.

Я делаю шаг вперёд, хватаю её за талию, затаскиваю в костюмерную и зажимаю ей рот ладонью, прижимая её к стене.

Она толкается, пытается высвободиться, но я шепчу почти в самое ухо, едва касаясь губами её виска:

— Не кричи, сестра. Я не вор. Ну, или почти. Не вор.

Она смотрит на меня напуганными глазами.

— Очень долго объяснять, почему я так поступаю. Я тебя сейчас отпущу, только пообещай мне, что не будешь кричать.

Горянка несколько раз быстро кивает.

— Вот и славно.

Я убираю руку с её губ и отстраняюсь.

— Прости мне мою дерзость, я обычно так с девушками не поступаю, но я тут кое-что позаимствовал. Мне очень хочется добиться одной девушки, потому я здесь. Я сейчас уйду.

— Ты взял чужие цветы?

В её глазах мелькает что-то похожее на интерес, осуждение, страх и восхищение одновременно.

Я не отвечаю.

— Ты очень красивая. Та, которая мне нравится, тоже такая же. Ты, как красивая девушка, должна понимать, что мужчина пойдёт на всё ради такой красоты.

Она опускает глаза, и даже грим не может скрыть того, что девушка густо краснеет.

— Ты же понимаешь, правда?

Она замирает. Её глаза расширяются, я чувствую её дыхание.

— Все джигиты дерзкие… — говорит она едва слышно, но в голосе нет злости.

Я вытаскиваю один букет из своей охапки и протягиваю ей:

— Это тебе. Спасибо за то, что не закричала.

Она берёт букет, медленно, смотрит на меня так, будто пытается запомнить моё лицо. Я прикладываю палец к своим губам:

— Меня здесь не было.

По её лицу пробегает тень тревоги. Она что-то хочет сказать, но я уже разворачиваюсь, отрываю скрипучую дверь и выхожу в коридор.

Теперь он пуст. Я сжимаю в руках три букета, прижимаю их к груди и чувствую, как быстро бьётся сердце.

Я только что украл цветы у ансамбля, вручил один из них незнакомой горянке и чуть не попался.

Всё ради той, которая пообещала «всё-всё» и завела меня так, что я ничего не могу поделать со своим вожделением.

Теперь главное — собрать из трёх оставшихся один огромный и эффектный букет, который затмит любой веник, с которым может прийти казачок.

Проношусь со скоростью света к выходу, остаюсь незамеченным.

Выхожу в фойе.

Снимаю рубаху, кладу её туда, откуда взял. Чуть в сторонке я перетасовываю все цветы, бумагу выбрасываю в урну.

Вязаный пояс оказывается длинным, и я обматываю его вокруг стеблей пару раз, затягиваю красивым узлом.

Букет готов.

Теперь никто не скажет, что это цветы, предназначенные исполнителям чужого номера.

Возбуждение и приятное волнение смешиваются в теле. Сегодня я сделаю всё, чтобы Марина после концерта ушла со мной.

Через час я стою в проходе и вижу, что Николай с Мариной сидят в первом ряду.

Пробираюсь незаметно в середину зала, хочу сделать сюрприз — до поры до времени она не должна видеть моего букета.

Пока всё идёт по плану.

Она оглядывается, видит меня и улыбается, машет пальчиками.

Я посылаю ей воздушный поцелуй.

Николай замечает это и показывает мне свой огненный кулак.

Но мне наплевать. Если я теряю сознание каждую ночь, а утром просыпаюсь как ни в чём не бывало в повторяющемся дне, значит, я вообще могу хоть сейчас пойти и влепить ему пощёчину.

Меня останавливает только то, что Марину это может выбить из равновесия.

Поэтому кручу средним пальцем у виска. Николай багровеет.

Когда он отворачивается, я строю ему адские рожи.

Марина видит и укатывается от смеха, еле сдерживаясь, чтобы не засмеяться вслух.

Начинается концерт.

Замечаю, что взгляд её снова прикован к сцене. Там уже выступает тот же самый казачий хор.

Ничего страшного, мой букет, эротика на экране, обещание попробовать «как в фильме» и моя настойчивость должны сделать своё дело.

Пусть этот ублюдочный казачок с закрученными усами только попробует покровительственно положить мне руку на плечо.

Я уже знаю, что разобью ударом головы физиономию типу, который вчера и позавчера увёл Марину у меня из-под носа.

Сходу, без слов, без объяснений.

Я выставлю его слабаком перед девушкой, которая обещала мне «всё-всё».

Он поёт, строит глазки, и его взгляд направлен прямо на Марину.

Ничего, ничего.

Она улыбается ему, наклоняет голову, поправляет волосы.

Николай сидит с другой стороны от неё, сжимает подлокотник кресла. Уверен, что сейчас его лицо багрового цвета.

Успокаивать и сочувствовать этому идиоту после того, как он вломил мне вчера считай ни за что, я совершенно не намерен.

И не испытываю никаких угрызений совести.

Мне кажется, что я теперь вовсе не теряю контроль над ситуацией.

Пару раз в промежутках между номерами Марина поворачивается ко мне, и я встречаю её взгляд с самой обаятельной улыбкой, на какую только способен.

Николай, видя всё это, каждый раз о чём-то заговаривает с ней. Он безуспешно борется со мной за её внимание.