Леонид. Время решений (СИ) - Коллингвуд Виктор

Яковлев с Микояном беседовали с Дугласом про авиацию будущего — самолеты, способные перевозить сотни пассажиров, с несколькими палубами, отдельными каютами, оранжереями, ресторанами и бассейнами. Я улыбался, кивал, на автомате поддерживал светскую беседу. Но в голове, перекрывая гул моторов, билась одна мысль: Швецов. Туманский. Урмин. Нужно что-то делать. Создавать «шарашку», институт, что угодно. Красть, покупать, копировать.

Нужна своя «двойная звезда». Немедленно!

Иначе нас сомнут.

— Через час будем в Альбукерке, — Дуглас сверился с часами и перекричал гул моторов. — Зальем полные баки, разомнем ноги. Местные стейки там, говорят, не хуже чикагских.

Я кивнул, но желудок отозвался неприятным спазмом. Самолет, до этого шедший ровно, словно утюг по шелку, вдруг вздрогнул. Дюралевый скелет фюзеляжа скрипнул, как живой, а пол ушел из-под ног.

Дверь кабины пилотов распахнулась. Второй пилот, бледный, с выступившей на лбу испариной, махнул Дугласу рукой. Тот, нахмурившись, прошел вперед, в кабину, и я, проследив за ним взглядом, увидел в лобовое стекло то, что заставило летчиков нервничать.

Горизонт впереди нас исчез.

Вместо неба и земли впереди вставала стена. Это не было похоже на грозовой фронт или туман. Скорее, пространство на нашем пути о выглядело как библейская «казнь египетская» или один из вестников Апокалипсиса. Гигантский, буро-черный вал, высотой в несколько километров, накатывал на мир, пожирая горы и солнце.

«Пыльный котел», — всплыло в памяти газетное клише этого времени. Но, надо сказать, никакие снимки не передавали этого ужаса.

Сама словно Земля восстала против людей. Миллионы тонн пересушенной, мертвой почвы, содранной ветром с полей Канзаса и Техаса, взмыли в стратосферу. Небо налилось цветом старого синяка — фиолетовым, с желтыми прожилками. Солнце превратилось в тусклый медный диск, едва просвечивающий сквозь летящий песок.

— Альбукерке закрыт! — озабоченный Дуглас вернулся в салон. — Там нулевая видимость. Пилоты говорят, фронт шириной в двести миль. Если сунемся внутрь — песок сожрет моторы за десять минут. Цилиндры просто сточит, как наждаком.

— И что будем делать, мистер Дуглас?

— Уходим на юг! — крикнул он, хватаясь за спинку кресла, когда машину снова тряхнуло восходящим потоком. — Идем к Оклахома-Сити! Крюк приличный, но выбора нет. Надеюсь, мы все же уложимся в одну заправку до Санта-Моники!

Самолет заложил резкий вираж, уходя от надвигающейся тьмы. Было видно, как край черной стены, клубясь и пульсируя, тянется к нам, словно щупальца гигантского спрута. В салоне стало темно, как в сумерках.

Теперь мы летели вдоль пылевого фронта, наблюдая в иллюминатор за бушующим океаном пыли. Зрелище было грандиозным и страшным. Природа, изнасилованная жадностью местных фермеров, давала сдачи. И никакая техника, даже этот совершенный по меркам 30-х годов алюминиевый лайнер, не могла бы с ней поспорить.

Наконец, пылевой фронт остался позади, а мы заходили на посадку в Оклахома-Сити.

Пыльная мгла рассеялась, уступив место сюрреалистическому пейзажу. Земля внизу блестела, словно кто-то высыпал на нее миллионы серебряных монет.

— Что это? — Артем Микоян прижался лбом к холодному стеклу.

Впрочем, вскоре мы поняли, что видим в иллюминаторы. Это была нефть.

Тысячи ажурных пирамид стояли плечом к плечу, усеивая горизонт до самого края. Железный лес не останавливался у городской черты — он штурмовал Оклахому. Вышки торчали на задних дворах, на школьных площадках, взламывали асфальт тротуаров, подпирали стены банков и церквей. Город был оккупирован нефтяными насосами. Сверху было видно, как мерно, словно молящиеся фанатики, кланяются коромысла качалок. Кажется, тут качали все, кто верил в бога и доллар.

Аэропорт Оклахомы оказался невелик. Ресторанчик при терминале встретил нас духотой и тяжелым, мазутным запахом. Казалось, нефть здесь пропитала всё: стены, скатерти, одежду официанток. Даже яичница с беконом на вкус отдавала мазутом.

Кусок не лез в горло. Яковлев к еде даже не притронулся. Он стоял у панорамного окна, вцепившись в подоконник, и сверлил взглядом ближайшую вышку, стоявшую буквально в двадцати метрах за сеткой ограждения. Конструкция, как и тысячи ее сестер, нестерпимо сияла на солнце елочным серебром.

— Мистер Дуглас, — Александр Сергеевич повернулся к нашему спутнику. Голос звучал глухо, с непонятной для американца вибрацией. — Скажите, чем покрыты эти фермы? Это ведь не хром?

— О, нет, конечно, — Дуглас беззаботно отпилил кусок стейка. — Слишком дорого для нефтяников. Это специальная защитная эмаль на основе алюминиевой пудры и лака. Очень популярная штука. По всем Штатам ею красят всё подряд: цистерны, мосты, фонарные столбы.

— Алюминиевая пудра? — Яковлев замер. — Вы переводите дорогостоящий металл на… на столбы и заборы?

Дуглас пожал плечами, не переставая жевать:

— Это практично. Такая краска отлично отражает солнце, резервуары не перегреваются, коррозии нет. А что вас удивляет?

Яковлев медленно повернул голову к Микояну. В глазах советских конструкторов читалась буквально физическая боль.

В Союзе алюминий считался крайне дорогим и дефицитным металлом. Истребители лепили из фанеры, перкали и сосновых реек не от хорошей жизни. Особенно плохо было с прокатом — его было мало, и он имел крайне ограниченный ассортимент. А здесь…

Здесь драгоценный металл растирали в пыль и мазали им ржавые железки на задворках, просто чтобы они «красиво блестели» и не грелись на солнце.

— «Техническая эстетика»… — с желчью по-русски произнес Артем Микоян. — Леонид Ильич, вы видите? У них этого добра столько, что они им заборы красят! А мы обшивку на плоскостях перкалью обшиваем…

Яковлев отвернулся от окна, сжав челюсти так, что заходили желваки. Блеск американской «алюминиевой» Оклахомы здорово ударил по самолюбию наших молодых авиационных инженеров.

— Изобилие ресурсов — это не роскошь, — заметил я жестко. — Это условие выживания. И мы к этому придем. Или сдохнем.

Снова взлет. Бескрайние прерии сменились грядами Скалистых гор, затем под крылом поплыла выжженная мертвая пустыня Аризоны, напоминавшая брошенную в печь смятую упаковочную бумагу. Даже на высоте чувствовалось, как земля внизу излучает тяжелый, сухой жар.

Дуглас перегнулся через проход, перекрикивая ровный гул моторов:

— Подходим к южной кромке Гранд-Каньона! Самая потрясающая яма в мире. Можем немного довернуть, дам пилотам команду пройти по кромке. Туристам нравится.

Я отрицательно качнул головой.

— Благодарю, мистер Дуглас, но пейзажи меня мало волнуют. Меня, как инженера, интересует другой объект в этом районе.

— Да? И что же, мистер Брежнев?

— Плотина Гувера. Ведь она строится здесь, на реке Колорадо? Мы не могли бы пройти над ней?

Брови авиастроителя поползли вверх. Советский функционер, игнорирующий чудо природы ради кучи бетона — это было в новинку.

— Плотина Боулдер, вы имеете в виду? — педантично поправил он. — Да, это возможно. Сейчас я прикажу пилотам, и мы сделаем небольшой крюк.

Хмм… Плотина Боулдер. Точно. Новая власть демократов вымарала имя республиканца Гувера из названия.

'И у вас, значит, борьба с культом личности, — мелькнула злая мысль. — Забавно. Вслух произносить я этого не стал. Боулдер так Боулдер. Прочность бетона и объем вырабатываемых киловатт-часов от этого не меняется.

Дуглас скрылся в кабине пилотов, и «Дуглас» тут же заложил широкий вираж.

Через полчаса мы увидели каньон реки Колорад. А там, в глубокой каменной ране, перекрывая бирюзовую вену реки, росла гигантская серая стена.

Сверху стройка напоминала растревоженный муравейник. Между отвесными скалами, зажатая в теснине, поднималась чудовищная по размерам бетонная пробка. Сотни грузовиков ползли по серпантинам, как жуки, крошечные фигурки рабочих лепились к опалубке, а над пропастью, натянутые как струны, ходили кабель-краны с бадьями раствора.