* * *
Я планировал, что не буду спешить в Маньчжурии, но реальность, бессердечная такая штука, умеет менять планы. Сначала шторм и прочие неприятности, а потом из столицы пришло сообщение о выделении нам окна на Транссибе, причем не просто окна, а еще и разрешение поставить на все наши поезда литеру «А», которую обычно ставили только членам императорской семьи и которая давала абсолютный приоритет на дороге и в снабжении. Хороший подарок, но срок его действия начинался уже завтра, и время сразу понеслось галопом.
— Может, просто поедете в одном из последних поездов? — предложил Мелехов, с которым я все же выкроил пару часов на броневом полигоне. Даже царская литера не могла заставить меня отвернуться от желания поскорее посмотреть наши новые «Громобои».
— Боюсь, дорога может оказаться не такой простой, как хотелось бы, — ответил я. — Поэтому мне лучше быть в первых поездах, чтобы в случае чего решить возможные проблемы.
— Думаете, губернаторы на местах могут пойти против приказа императора? — озадачился Мелехов.
— Не думаю, что прямо, но… Вы же помните, как во время 2-го Сибирского нам могли без всякого нарушения буквы устава фактически остановить снабжение по тем или иным позициям. Тогда мы брали свое с японца, сейчас так просто не будет… Уверен, придется принимать не самые простые решения, и перекладывать эту ответственность на других я не буду.
В этот момент вперед выехали новые «Громобои», и на следующий час я выпал из жизни. Посидел на позиции мехвода, командира, стрелка. Отдельно проверил обзор, как подавать снаряды, а потом мы перешли к боевым испытаниям. Потеря гусеницы, потеря связи, повреждение орудия — мы засекали время восстановления по каждой поломке, и было невооруженным взглядом видно, как сотни продуманных за тысячи часов применения мелочей помогают со всем этим справиться. Где-то закрепленный под нужной рукой ремкоплект, где-то просто дополнительная скоба для упора, а где-то запасная линия проводки…
— Теперь обстреляем его, — я перешел к финальному этапу испытаний.
— Выгружайте снаряды, — скомандовал Мелехов, весь сияющий после результатов стрельбы на ходу и с места. Вот только кое-что он все-таки не учел.
— Не надо выгружать.
— Но ведь рванет.
— В бою снаряды точно так же будут внутри. И именно то, как они могут взорваться, мы и должны проверить.
Я видел, как для удобства заряжающих в «Громобое» сделали боковые стеллажи для снарядов, а это была не самая лучшая идея. Что, собственно, почти сразу и стало понятно. Лобовой выстрел из полевой 3-дюймовки броневик выдержал, а вот от бокового рвануло так, что уши заложило.
— Простите, — Мелехов стоял красный, как рак.
— За что простите? — нахмурился я. — Это новая проблема, и мы сейчас беремся за вопрос, о котором все остальные пока даже и не думают!
В моей истории эту проблему заметили и начали решать действительно только во время Второй Мировой. И, кстати, кое-какие решения оттуда мы вполне могли бы использовать. Броневой отсек на корме или автомат заряжания — это все равно сразу не получится, а вот доработка уровня Т-34 — вполне.
— И что будем делать? — спросил тем временем Павел Анастасович.
— Выгоняйте еще один броневик. Но снаряды с полок снять, будем держать их в ящиках на полу. И подальше от стенок.
Очень простое решение, но оно одно помогло снять риск полного подрыва машины от первого же бокового попадания. Опасность все равно сохранялась, и 3–4 снаряда в слабые места почти гарантированно выводили из строя если не сам броневик, то его экипаж, но… Это было в 3–4 раза лучше, чем раньше. Мелехов и проводивший показы Славский посветлели и даже начали переглядываться.
Кажется, к следующей нашей встрече меня может ждать несколько уже их собственных доработок. Но сейчас нужно было торопиться… Поспешное выступление на площади Инкоу, где я отдал дань мужеству жителей города, которые за время моего отсутствия сделали его только краше и богаче. Доверительная беседа со Столыпиным, в которой Петр Аркадьевич поделился со мной результатами переселения крестьян и, главное, статистикой по выросшим почти в двадцать раз поставкам хлеба и других продуктов в центральные губернии.
И последнее дело. Несмотря на то, что до отправления поезда оставалось чуть больше часа, я потратил его не на сборы, а на письмо. Одна копия императору Мацухито, вторая — Казуэ с Иноуэ. И каждому лично я расписал обстоятельства, при которых погиб генерал Хасэгава, и просил, если возможно, сохранить память о его судьбе и его подвиге. Прощальный долг.
Письма были переданы адъютанту, а я сам прыгнул в броневик, чтобы успеть на вокзал. Вещи? Вот их уже можно будет собрать и отправить следующими поездами. Когда-то я оказался в Харбине с пустыми карманами, сейчас буду проезжать мимо него почти точно так же. Почти… Только на этот раз я совсем не одинок.
Когда я уезжал в Америку, меня провожали китайцы, японцы, русские. Сейчас к ним добавились американцы, мексиканцы, филиппинцы — сотни и тысячи самых разных лиц и самых разных народов. Каким-то образом Инкоу стал надеждой на будущее для них всех. Я стал. И пока я побеждаю, так оно и будет.
Мысли прыгали от грустных до счастливых, когда прямо перед поездом меня перехватила та, кого я точно не ожидал тут увидеть.
— Элис? — я пожал протянутую мне ладошку. Или надо было не пожимать? Иногда путаюсь в этих правилах. — Какими судьбами?
— Решила составить вам компанию. Отстала от вас всего на два дня и, видите… Умудрилась пропустить целое покушение на вашу жизнь. Не могли подождать?
Ох уж этот американский юмор.
— Увы, это зависело не от меня.
— Понимаю, но теперь я планирую держаться к вам поближе. Вы же сможете выделить мне место? А то, представляете, начальник вокзала и начальник поезда оба мне отказали.
— Если вы не против разделить купе с моими адъютантами, — я решил, что такое предложение точно остановит Элис, но недооценил девушку.
— Уверена, мы с ними договоримся, — она и не подумала смущаться. — А пока расскажите мне про шторм, про убийц и про того японца, что пожертвовал собой ради вас.
— Не ради меня.
— Вот и расскажете! — Элис поправила юбки и, показав язык охране, пристроилась у меня за спиной.
Кажется, месяц в поезде будет совсем не таким спокойным, как я думал еще недавно.
* * *
Сколько занимает дорога от одного края России до другого? Еще недавно, в начале Японской войны, пока на Байкале приходилось ждать паромы, этот путь если занимал всего месяц — уже счастье. После строительства круговой дороги любой путешественник выигрывал до двух дней, но все равно долго… И в этом для меня всегда была какая-то тайна.
Вот вроде бы думаешь: откуда все эти безумные сроки, при том что простейшая математика дает нам совсем другой результат? Скорость 40–45 километров в час, расстояние 9 тысяч километров — сколько будет ехать поезд? Кажется, есть шанс уложиться в безумные 10 дней, но этот ответ не учитывает некоторые реалии царской России 1906 года.
Во-первых, пересадки — в Харбине, на границе, в Чите — иногда это требовало смены вагона, а иногда и целого поезда. Во-вторых, сама граница. Таможня и раньше боролась с контрабандой из Китая, а после войны некоторые особо бдительные чиновники могли задерживать людей и составы для оформления документов на целые недели. В-третьих, одноколейки. На многих участках поездам приходилось стоять, пропуская встречные составы с более высоким приоритетом. И вот часы складывались в дни, дни в недели…
Для всех, кроме нас. Литера «А» оказалась на самом деле невероятным подарком — куда до нее мигалкам на дорогах столицы в мое время. Новые поезда на пересадках ждали нас заранее, и, более того, их паровые машины запускали еще до нашего приезда, просто по расписанию — невероятная забота. Таможенники провожали нас голодными взглядами, но во избежание искушения даже не решились подходить. А встречные поезда… На нашем пути они были убраны заранее, а если что и попадалось, то это нас все пропускали.
