Японская война 1905. Книга девятая (СИ) - Емельянов Антон Дмитриевич

В итоге на второй день мы проехали Харбин, а на третий уже была Чита. Снежные пустоши Маньчжурии сменились такими же снежными степями Забайкалья. Кажется, невелика разница, но на самом деле… Смотришь и видишь: сначала замершие речки, потом одинокие березки, а после им на смену приходят уже настоящие таежные леса Селенгинской долины. И тогда уже понимаешь: ты дома.

На подъезде к Иркутску мы огибали Байкал, и та же Элис на все это время прилипла к окну, рассматривая огромное замерзшее озеро с его ледяными торосами. И она же первая обратила внимание, что на вокзале Сибирского Парижа, как Иркутск когда-то стали называть после десятков сосланных сюда декабристов, нас встречают не только обычные горожане, но и солдатское оцепление.

— Интересно, — я размял кулаки.

А вот и первые сюрпризы от Родины.

Глава 20

Справа от нас Ангара, слева здание вокзала — пока еще одноэтажное, с успевшей где-то осыпаться и поправленной на скорую руку лепниной. За вокзалом водонапорная башня, склады, а дальше широкая земляная улица и весьма плотная застройка жилых кварталов. Почти все дома одноэтажные и деревянные, а тут еще снег — из-за этого создавалось ощущение, что город как будто вжат в землю, и коробочки городского гарнизона и линии оцепления еще сильней выделялись на этом фоне.

— Меня зовут Иван Петрович Моллериус, — поприветствовал меня на вокзале мужчина в мундире действительного тайного советника.

А высоко забрался губернатор Иркутска: 2-й класс в табели о рангах — равен адмиралу на флоте, выше генерал-лейтенанта на суше. Совсем как я после того, как Николай одарил меня погонами броневого генерала.

— Вячеслав Григорьевич Макаров, граф Маньчжурский, — представился я.

Мое возвращение на действительную службу все-таки еще в процессе, а так вроде выглядело солиднее. Вон и Моллериус сразу задумался.

— Пользуясь случаем, разрешите спросить, зачем вы выставили оцепление? — продолжил я. — А то мои генералы по привычке после Америки чуть не пустили вперед броневики.

— Вот поэтому и выставил, — нахмурился Моллериус.

— Объяснитесь.

— Вы привезли в мой город головорезов. А вы хоть раз задумывались, какой у них будет правовой статус в империи? Например, возьмем меня, — поднял указательный палец Моллериус. — Я закончил Санкт-Петербургский университет со степенью кандидата по праву, поработал в министерстве юстиции, в департаментах Правительствующего Сената, только потом попал в министерство внутренних дел, где прошел путь от служащего канцелярии в Гродно до губернатора Иркутска. И всегда, и везде я точно знал права — как свои, так и любого человека вокруг. А что эти люди? Как их судить, если они совершат преступление? Какие у них есть права? Как к ним обращаться? А как им самим писать прошение, если до такого дойдет? Это огромная правовая лакуна, и, пусть не я позволил ей появиться, мне пришлось взять на себя ответственность, чтобы не допустить ее последствий в моем городе.

Я слушал Моллериуса, и очень хотелось потрясти головой. Вот они проблемы «здорового» человека, который живет в мире бумаг, вдали от войн и потрясений. А я-то еще удивлялся, зачем Столыпин так спешил передать мне целую стопку подготовленных им за эту зиму всевозможных указов по Маньчжурии.

— Вот, допустим, драка, — продолжал Моллериус. — По договору с САСШ от 1832 года дела с их гражданами — а формально, не получив российское гражданство, ваши солдаты все еще являются их гражданами — находятся в консульской юрисдикции. Но есть ли у нас американский консул в Иркутске? Нет, конечно.

— Самих САСШ сейчас, кстати, тоже нет, — не удержался я.

— Тоже проблема. С Конфедерацией или КША у нас вообще договоров нет, преемственность старых еще не подтвердили. Хаос! Настоящий хаос! И в такой ситуации я просто никак не могу выпустить ваших людей в город.

В отдалении стояла свита губернатора, и пара человек в этот момент не удержались и вздохнули. Кажется, эти ребята не из чиновников, а из торговли, и я прекрасно их понимаю. Когда мимо пойдет такой поток людей при деньгах — а у моих солдат они точно есть — и ты не можешь от него откусить ни копейки. Обидно, но…

— Я понимаю ваше беспокойство, — ответил я Моллериусу.

— Сразу скажу, что лично я очень уважаю ваши успехи и даже готов был бы при необходимости, например, ссудить вам денег только под слово, но… Закон есть закон.

Вот же странный он человек.

— И снова вы правы, поэтому обойдемся без слов. Бумаги, — кивнул я с улыбкой наблюдающему за ситуацией Огинскому. Почему-то я не сомневался, что тот заранее все понял и заранее все с собой прихватил.

— Что это? — губернатор прищурился.

— Для начала «Указ об особом порядке зачисления в Русскую Императорскую армию иностранных добровольцев, прибывших для защиты интересов империи в Маньчжурии и Тихоокеанском регионе».

— Значит, присяга на верность без 5-летнего срока проживания, — закивал чем-то очень довольный Моллериус. — По примеру добровольцев из Польши и Финляндии, очень разумный ход.

— Дальше, — продолжил я. — «Указ о льготах и правах лиц, прибывших в составе добровольческих формирований».

— Очень хорошо, — Моллериус закивал с удвоенным энтузиазмом. — Четко прописанные права сторон — это крайне разумный подход. Узнаю руку Петра Аркадьевича. Однако остается последний вопрос…

— А вот, — теперь и я начал немного понимать этого человека, — подписанный Плеве циркуляр министерства внутренних дел «О порядке взаимодействия гражданских властей с частями Наместничества Маньчжурии».

— Идеально, — последний документ Моллериус принял словно настоящее сокровище и даже пообещал проследить, чтобы информация о нашем правильном подходе и уважении к законам и документообороту ушла дальше по Транссибу. Чтобы избежать ненужных волнений.

Я же в свою очередь рассказал, что с нами едут не только добровольцы, но еще и несколько сотен ветеранов и торговцев, часть которых хотели бы осесть в том числе в Иркутске и открыть тут свое дело по примеру Инкоу. Сначала Моллериус лишь пожал плечами, но когда я предложил ему зафиксировать наши договоренности в виде указа, а часть прибыли пустить в особый фонд развития города, которым будет распоряжаться лично он, глаза Ивана Петровича загорелись.

И даже не скажешь из-за чего больше: из-за денег или из-за возможности написать и пустить в ход очередную бумажку. В общем, мы договорились, что Иркутск обеспечит стоянки для следующих поездов нашего Особого добровольческого корпуса, и я, нагоняя график, поспешил скомандовать отправление.

За это время поезд как раз успели очистить от снега, сбить лишний лед, и снова стук колес, белые поля вокруг да черный дым из паровых топок. Байкал поражал размерами, Ангара — тем, что была живой в отличие от других встреченных до этого рек: она еще не сбросила лед, но уже где-то виднелась вода, а облака тумана крутили хороводы над ее поверхностью.

Через сутки и тысячу километров от Иркутска нас ждал Красноярск, а там… Почти такой же губернатор, почти такой же вокзал и даже своя огромная река. Только не Ангара, а Енисей. А вот город был как будто новее. Больше камня, высокие дома, Элис так и вовсе сказала, что есть в Красноярске что-то американское. А когда увидела огромный мост Кнорре, его стальные полукруглые арки, то и вовсе окончательно уверилась в своем мнении.

Потом был Омск с Иртышом, и сибирская равнина начала сменяться уральским предгорьем. Дикая степь, не менее дикие леса, а потом, словно памятник человеческой воле, готовой менять и гнуть мир под себя — Челябинск. Американцам, которые вроде бы и привыкли к пустым пространствам у себя дома, было очень приятно снова увидеть что-то подобное.

— Заводы! Дома! Люди! — Элис трясла головой. — Как же хорошо! А то я уже начала было думать, что вся Россия — это обман. Говорят, страна, а на самом деле тут только зайцы да медведи.

— Вячеслав Григорьевич, — Огинский под шумок поднял свой вопрос. — Может, поставим нам дополнительный вагон? А то Элис отжала себе целое купе, и нам вчетвером приходится ютиться в другом.