Речной Князь. Книга 2 (СИ) - "Afael"

Заскрипели новенькие сверла, вгрызаясь в сухое дерево. Мужики заколачивали железо в неподатливый дуб. Под ударами кувалд железные штыри пробивали борта, крепо стягивая петли, на которых повисли боковые шверцы — «клыки». Сейчас они были подняты и торчали над палубой, словно сломанные крылья.

Когда туман над рекой рассеялся, обе мачты уже торчали в небо, а к носу приладили бушприт — короткое крепкое бревно, выставленное вперед, как копье.

Но самое сложное было впереди.

— А теперь вяжем путы, — сказал я, поднимаясь на палубу и кидая мужикам бухту толстого каната, щедро пропитанного дегтем.

Щукарь вытащил из мешка круглые деревянные чурбачки с дырками — юферсы, наспех выточенные Дубиной.

Я собрал мужиков, хмуро разглядывающих этот лес торчащего дерева. Лыко, Бугай и Клещ топтались у борта, с подозрением косясь на мотки свежей пеньки.

— Слушайте сюда. Это вам не одного плясуна на единственной палке тягать, — я похлопал по толстому канату. — Лесин теперь две, плюс носовой рог. Оттяжек втрое больше. Крепим хорошо, чтоб мачты нам головы не проломили, когда ветер ударит. А вот это, — я взял веревку потоньше, — ужище или шкот. Вожжа для косого паруса. За нее мы будем ловить ветер, как я на Плясуне делаю.

Я подозвал здоровенного Бугая.

— Бери канат. Продевай через деревяшку вот эту. Тяни! Сильнее, ты лесину ворочаешь или девку за косу держишь? Пупок не жалей! А теперь вяжи узел. Нет, не так, это ты для прямого паруса вяжешь, а здесь натяг под углом пойдет — вырвет с мясом! Клещ, иди сюда, смотри на мои пальцы, ты ухватистый.

В моем теле не было дури, чтобы натянуть эти канаты до звона, но узлы я помнил прекрасно. Вбитая в подкорку наука сейчас стоила десятка сильных рук. Я показывал им мертвые петли, стяжки и хитрые морские узлы, которые не развяжутся под боковым ветром, но которые можно скинуть одним коротким рывком.

До самого обеда над берегом стояла сплошная ругань. Мы резали, тянули, пропускали вожжи через юферсы и перевязывали оттяжки. Руки у парней с непривычки покрылись красными волдырями, жесткая пенька до мяса драла кожу. Но ушкуй постепенно обрастал паутиной. Вожжи, оттяжки, крепежные концы — всё это переплеталось в сложную снасть. Одно дело — тянуть прямое полотно по ветру, и совсем другое — управлять тремя парусами, которые должны ловить ветер сбоку.

— Тенета паучьи, мать их, — сплюнул Лыко, брезгливо разглядывая стертые в кровь ладони, привыкшие к рукояти топора, а не к смоле. — Мы в этих кишках сами перевешаемся. Забудешь в горячке, за какую вожжу дергать — и всё, к праотцам.

— Забудешь — я тебе это до смерти вспоминать стану и ночью буду еще приходить, заставлять все это заново вязать, — пообещал я, стирая пот со лба. — В бою думать некогда будет. Будете дергать то, что скажу.

Я окинул взглядом нашу работу. Навь была готова. Щетинистая, непривычная глазу, стянутая жилами канатов, она ждала своего часа.

— Добро, — я хлопнул по борту. — Щукарь, сталкивайте её в воду. Пора учиться ходить по-новому.

— Раз-два, взяли! — дурным голосом заорал Дубина.

Десяток спин изогнулись дугой. Мужики уперлись плечами в борта ушкуя, увязая в прибрежном песке. Под плоским днищем истошно заскрипели катки. Тяжелая от нового дерева лохань неохотно подалась вперед.

Еще рывок. Еще один. С громким всплеском Навь рухнула брюхом в холодную воду, подняв тучу брызг. Лодку качнуло так, что мачты угрожающе скрипнули.

Я запрыгнул на палубу вслед за Щукарем. За нами, тяжело дыша, ввалились Бугай, Клещ и Лыко. Воин брезгливо отряхивал грязь с портов, косясь на путаницу снастей над головой.

На берегу начала собираться толпа. Ватага бросала свои дела и стягивалась к мосткам. Пришел Атаман, возвышаясь над остальными, как медведь над стаей дворняг. Рядом с ним, кривя губы в усмешке, стоял Волк.

— Клещ, Бугай — на ужища задней мачты! — скомандовал я, занимая место у рулевой потеси. — Лыко, встань к левому клыку. Дубина, Щукарь — на нос, к поводку. Ждать моего слова!

Я положил ладони на отполированное дерево рулевого весла. Лодка качалась, течение лениво тянуло ее от берега. Порывистый речной сквозняк бил прямо в скулу.

— Поднимай холст! — рявкнул я. — Передний и задний! Быка не трогать!

Скрипнули деревянные векши. Мужики навалились и по мачтам поползли полотнища косых парусов. Ветер тут же ударил в них, попытался вырвать. Холст захлопал с таким грохотом, будто рядом забили в десяток барабанов.

— Держи вожжи! — заорал я, перекрывая гул ветра. — Натяг давай! Бугай, тяни, мать твою!

Бугай зарычал, намотав ужище на огромный кулак, и потянул так, что канаты зазвенели. Косые паруса перестали хлопать и надулись тугими пузырями.

И в тот же миг Навь показала свой дурной нрав.

Ветер ударил в холст сбоку с такой дурью, что ушкуй резко накренился. Настил ушёл из-под ног. Речная вода с шипением лизнула борт, грозясь перехлестнуть через край.

— Переворачиваемся! — истошно заорал Клещ, бросая веревку и хватаясь за мачту.

На берегу кто-то радостно гикнул. Волк заржал, тыча в нас пальцем. Они ждали, что уродец пойдет ко дну.

— Стоять! — мой голос резанул по ушам. — Лыко! Руби клык! В воду его!

Воин, едва удерживаясь на скошенной палубе, вышиб ногой деревянный стопор. Тяжеленный дубовый щит со свистом рухнул вниз и с грохотом вонзился в воду вдоль борта.

Удар был такой, словно мы наскочили на подводный камень.

Навь вздрогнула всем корпусом. Лесины жалобно застонали, но клык вгрызся в воду, не давая плоскому днищу скользить вбок. Крен остановился в пяди от того, чтобы зачерпнуть реку бортом.

А потом произошло то, во что никто из них не верил.

Ветру, не сумевшему опрокинуть лохань, пришлось толкать ее туда, куда пускал руль. Дурь сквозняка выдавила лодку вперед. Как скользкую семечку из пальцев.

Навь рванула.

Вода под форштевнем вскипела белой пеной. Одно дело — когда я на легком вертком «Плясуне» резал ветер, это ватага уже видела. Но чтобы здоровенный боевой ушкуй, утяжеленный лишним лесом, приобрел такую звериную прыть — в это ни один речник не верил до последнего. Мы шли вперед. Против ветра. Наискось к течению.

Я налег на потесь, чувствуя, как она дрожит под руками — лодка была живой, тугой, как натянутая тетива.

— Смена галса! — скомандовал я. — Лыко, готовь другой клык! Перекидывай холст!

Мы заложили поворот. Еще один. Резали реку крест-накрест, неумолимо забираясь всё выше по течению, туда, куда раньше ползли бы на веслах.

Страх на палубе смыло ледяными брызгами и диким азартом.

— Прёт! Мать честная, прёт, окаянная! — дурным голосом заорал Бугай. На его лбу вздулись вены, он вцепился в ужище стертыми в кровь руками, но на лице цвела сумасшедшая ухмылка.

— Против течения режем! Как ножом! — вторил ему Клещ, ошалело глядя на бурлящую за бортом воду.

Лыко, едва удерживая равновесие у борта, дико скалился, подставляя лицо ветру. Для него, привыкшего догонять врага натужным скрипом весел, эта пузатая корова только что превратилась в голодного волка.

— Да мы так любой струг догоним! — рыкнул воин. — В клочья порвем!

Но пора было показать им всё, на что способен этот уродец.

Я заложил крутой вираж.

— А теперь — по ветру! — заорал я во всю глотку. — Бугай, Клещ, роняй косые! Поднимай клыки! Дубина, распускай Быка!

Настил затрясся от шагов. Лесины скрипнули, ушкуй послушно развернулся носом по течению, ловя ветер прямо в корму. Косые полотнища с шелестом рухнули вниз, а вместо них на главной мачте Дубина с Щукарем сорвали стопоры главного паруса — Быка.

Мы сделали не старый, привычный глазу речников квадратный лоскут. Щукарь по моему наказу сшил исполинское пузо, вдвое шире прежнего, пустив в дело весь холст.

На обычном ушкуе такой парус просто выломал бы мачту с корнем при первом же крепком порыве, но у нас она была закреплена надёжно. Необъятный парус с рокотом рухнул вниз, мгновенно надуваясь.