Речной Князь. Книга 2 (СИ) - "Afael"

Ушкуй словно чудовищным пинком под зад ударили.

Палуба рванула из-под ног. Клещ сдавленно охнул и рухнул на задницу. Бугай едва успел вцепиться в борт, чтобы не улететь в воду.

Главная мачта застонала так, что у меня зубы свело.

— Вырвет! Лесину вырвет! — истошно завопил Дубина, бросаясь от мачты.

Но те самые оттяжки, на которые мужики ругались всё утро, зазвенели, натянувшись как тетива самострела, и удержали мачту.

Навь вздрогнула и понеслась по реке с такой скоростью, что берега смазались. Течение и попутный ветер слились воедино, помноженные на площадь огромного паруса. Вода за кормой вскипела буруном, заливая настил белой пеной.

— Летим! Летим, Перунова сила! — пронзительно закричал старый Щукарь. Дед стоял на самом носу, раскинув руки, и хохотал как полоумный, глотая речную воду и ветер. — Эй, да река! Мать глубокая! Доля лихая, да смерть синеокая!

— Ну и дурь! — ревел Лыко, вцепившись в снасти. — Да от нас сам леший теперь не уйдет!

Лохань летела над водой так, что потесь едва не вырвала мне руки из суставов. Я навалился всем весом на руль, направляя лодку к мосткам, и скомандовал рубить тягу загодя, пока мы не разнесли причал в щепки.

— Сбрасывай Быка! — рявкнул я. — Бугай, Клещ — багры товсь! Концы на берег!

Лишенный тяги парус с треском обвис. Я крутнул руль, подставляя борт течению и гася остатки хода. Навь по инерции плавно скользнула по глади воды и со скрипом притерлась боком прямо к бревнам мостков. Бугай с Клещом тут же кинули канаты опешившим мужикам на причале. Чисто подойти получилось.

На палубе Клещ разразился такой забористой, многоэтажной бранью, что уши завернулись. В этой брани не было ни капли злости, а только щенячий восторг. Бугай тяжело дышал, разглядывая свои ладони так, словно видел их впервые, и довольно скалился.

А вот на берегу стояла гробовая тишина. Слышно было только, как тяжело дышат ошалевшие от адреналина мужики на палубе, поскрипывают натянутые жилы снастей да плещется взбаламученная вода у бортов.

Я молча накинул стопорную петлю на руль, смахнул со лба пот и перевел взгляд на Атамана.

Бурилом долго смотрел на корабль. На мокрую палубу, на огромный сброшенный холст, на частокол канатов, который удержал немыслимую тяжесть, и на то, как ювелирно я подвел эту тушу к берегу. Потом он поднял взгляд на меня. В его глазах горел хищный, жадный огонь вожака, который понял, какое оружие только что попало ему в руки.

— Ты не соврал, Кормчий, — так что услышали все, произнес Атаман. — Она режет ветер, а по ветру летит, как пущенная стрела.

К вечеру ветер стих, но Гнездо продолжало гудеть.

Ватага праздновала. На берегу разожгли большие костры, над огнем шкварчала рыба, по рукам гуляли глиняные корчаги. Мужики, даже те, кто утром плевался в сторону Нави, теперь наперебой орали, хвастаясь друг перед другом, как мы резали воду и как лохань летела против течения. Атаман выкатил три бочонка из личных запасов — невиданная щедрость.

Я сидел у огня на перевернутой колоде.

Ноги гудели, ладони горели огнем, спину ломило так, будто по ней прошлись дубиной. Триумф триумфом, но тощее тело брало свое — я вымотался до дна. Я жевал рыбёшку. запеченную на палочке, запивая её простой водой, и смотрел на отблески пламени на лицах ватажников.

Вдруг из темноты бесшумно вынырнула тень.

Я невольно подобрался, опуская ладонь на рукоять ножа, но тут же расслабился. Это был Бес.

Он присел рядом на корточки, обгладывая свою рыбёшку.

Парень не смотрел на меня. Делал вид, что просто присел перевести дух, глядя в сторону костров.

— Сладили? — негромко спросил я.

— Сладили, Кормчий, — так же тихо, едва шевеля губами, ответил Бес. — Горшков много набили.

Он замолчал, нервно ковыряя щепкой землю. Я знал эту повадку. Так ведут себя люди, которые принесли дурную весть и не знают, как с нее начать.

— Говори как есть, — бросил я.

Бес сглотнул, бросил быстрый взгляд по сторонам и придвинулся ближе.

— Дело есть, Кормчий. Гнилое дело. Мне этот Хромой поперек горла встал. Крыв который.

Я перестал жевать. В памяти тут же всплыло то липкое ощущение чужого взгляда между лопатками у порохового сарая.

— Продолжай.

— Он же вроде мусор убирает да сети чинит, на дне самом ползает, — зашептал Бес, дыша мне в плечо. — А я за громовой смесью к сараю когда шёл, срезал путь через дальние мостки… и приметил его. Он у лодки рыбацкой крутился.

— И что? Сети там забыл?

— Если бы сети, Кормчий, — Бес понизил голос до едва различимого. — Я в тени стоял, смотрел. Он уключины жиром мазал. Густо так втирал, чтоб дерево об дерево ни звука не издало. Потом весла под лавку сложил и рогожей прикрыл. Подготовил, значит.

Я почувствовал, как остатки усталости смывает злостью.

— Ты уверен, Бес?

— Я на княжьей каторге таких насмотрелся, Кормчий. Я этот взгляд нутром чую. Он лодку к ночному рывку готовит. У него глаза человека, который собрался бежать. Сегодня ночью.

Всё в моей голове сошлось одно к одному.

Чужой взгляд у сарая с готовыми бомбами. Смазанные салом уключины, чтобы уйти по воде без единого скрипа. Большая рыбацкая лодка. И загнанный в угол бывший кормчий, которому в ватаге светит только мыть котлы до конца своих дней.

Ему некуда бежать одному в дикие леса, а значит, он собирался бежать не в лес. Он собирался к князю.

Но с пустыми руками к Изяславу не приходят — за это сразу сажают на кол, а значит Крыв нашел себе пропускной билет.

Какой? Все просто — оружие, которое рвет законы воды. Горшок со «смертью», который он выкрадет из моего сарая, чтобы купить себе жизнь и княжью милость.

Или я остановлю эту крысу сейчас, или поутру князь получит в руки наш главный козырь.

Я медленно поднялся с колоды.

— Гнус с Рыжим где? — спросил я тихо.

— В сарае сидят, караулят. Как ты и велел, ни на шаг не отходят.

— Пошли к ним. Говорить будем.

Я развернулся и зашагал прочь от праздничных костров.

Глава 20

За кузней было темно.

Костры на берегу ещё догорали, оттуда доносились песни и хохот — ватага праздновала первый выход Нави, но здесь, в тени между закопчённой стеной кузни и покосившимся сараем, царила совсем другая атмосфера. Мы стояли впятером, и от нашего дыхания поднимался пар в прохладном ночном воздухе.

Волк, которого я решил привлечь к делу, прислонился плечом к стене, скрестив руки на груди и только глаза поблёскивали, отражая далёкий свет костров. Гнус топтался рядом, зябко кутаясь в драную овчину и то и дело бросая тоскливые взгляды в сторону праздника, где наверняка ещё оставалась рыбёшка. Рыжий молчал, привалившись к углу сарая, и ковырял ногтем щепку от доски — парень был из тех, кто говорит мало, но слушает внимательно.

Бес стоял передо мной и нервно мял в руках шапку.

— Рассказывай, — велел я. — Всё, что видел. С самого начала.

Бес сглотнул и заговорил, понизив голос почти до шёпота, хотя рядом никого не было.

— Я к сараю ходил за солью для варева, срезал путь через мостки и увидел Крыва. Он у лодки рыбацкой возился, думал, что его никто не видит. Уключины жиром мазал, густо втирал, чтобы вёсла ни звука не издали. Потом вёсла проверил, сложил их под лавку и рогожей накрыл. А ещё раньше я его у пленных видел, он с ними шептался, когда думал, что никто не смотрит.

Волк хмыкнул, и в этом звуке было столько презрения, что Бес осёкся на полуслове.

— И ты хочешь, чтобы я поверил ему, Ярик? — Волк оттолкнулся от стены и шагнул к Бесу, нависая над ним как туча. — Ты сам недавно на княжьем ушкуе вёслами ворочал. Откуда мне знать, что это не ты с Крывом сговорился, а теперь на него же и валишь, чтобы подозрение отвести?

Бес побледнел так, что это было видно даже в темноте.

— Я на каторге брата потерял, — процедил он сквозь зубы. — Думаешь, я к князю побегу? К тем, кто Стёпку за борт выкинул, как дохлую собаку?