Речной Князь. Книга 2 (СИ) - "Afael"

Мы остались вдвоём.

— Пошли, — сказал я Бесу. — Надо кое-что проверить.

Мы дошли до порохового сарая молча. Гнездо просыпалось — где-то скрипнула дверь, забрехала собака, женщина заругалась на детей. Обычное утро, как будто и не было этой бессонной ночи.

Я присел на корточки и разглядел щель между дужкой и петлёй.

— Видишь? — я ткнул пальцем в щепку, торчавшую ровно так, как я её вставил. — Не тронуто. Сюда он не совался.

Бес стоял рядом, сжав кулаки. Парень злился — на себя, на Крыва, на всю эту проклятую ночь, которая ничего не дала, кроме позора и насмешек.

— Сука, — процедил он сквозь зубы. — Я же видел. Своими глазами видел, как он уключины мазал.

Он резко развернулся и пошёл вокруг сарая, пиная по дороге комья земли и какой-то мусор. Я не стал его останавливать — пусть выпустит пар, иначе взорвётся в неподходящий момент.

Бес скрылся за углом, и несколько мгновений было тихо. Потом оттуда донёсся его напряжённый голос:

— Кормчий. Иди сюда. Быстро.

Я обошёл сарай и увидел Беса. Он стоял на коленях у задней стены, там, где доски снизу подгнили от сырости, и пальцем водил по щели между ними.

— Гляди, — сказал он, когда я подошёл.

Одна из досок была сдвинута в сторону. Не сильно, но щель между ней и соседней зияла явственно. Земля под доской была примята.

— Он был здесь, — выдохнул Бес. — Сука, он был здесь, Кормчий. Пока мы у реки сидели, он с другой стороны зашёл. Или до этого лазил в сарай, отодвинув доски, а не через дверь.

Я присел рядом, провёл пальцем по царапинам. Свежие, это точно.

— Значит, нору проделал себе и решил наши горшки умыкнуть, — сказал я, прошел в сарай, пересчитал горшки, потом вернулся. — Возможно, он провозился, понял, что не успеет до рассвета, и ушёл. Или засаду почуял и решил не рисковать.

— Но он приходил! — в голосе Беса звенело торжество, смешанное со злостью. — Я не врал, Кормчий! Он готовит побег, я же говорил!

— Говорил, — я поднялся и отряхнул колени. — И оказался прав, но об этом пока никому ни слова.

Бес посмотрел на меня с непониманием.

— Почему? Гнус там языком чешет, что я байки травлю. Надо ему показать…

— Не надо. Чем меньше народу знает, тем лучше. Крыв хитрый, он может услышать, что его раскрыли, и тогда либо затаится, либо рванёт прямо сейчас, пока мы не готовы. Нам нужно, чтобы он думал, что засада провалилась и все успокоились.

Бес помолчал, переваривая. Потом медленно кивнул.

— Понял. Значит, пусть Гнус думает, что я трепло. Ну ничего, подождём.

— Именно. Сегодня ночью сядем у воды, только ты и я. Крыв увидит, что у сарая никого, лодки без охраны, и решит, что путь свободен. Тогда мы его возьмём. Можно было бы у сарая его подловить, но он же отбрешется. Не поверят нам.

Бес оскалился, и в глазах его загорелся голодный огонь.

— Возьмём, Кормчий. На этот раз возьмём.

— Иди спать, — сказал я. — Несколько часов хотя бы. Ночь будет длинной.

Бес ушёл уверенной походкой человека, который знает, что прав, и которому не терпится это доказать.

Я остался у сарая, глядя на сдвинутую доску. Крыв приходил. Значит, придёт снова.

К полудню я поспал от силы пару часов, но больше валяться не мог — голова гудела от мыслей, и тело само просилось на воздух.

Выбравшись из душной избы, я услышал странный звук — короткий свист, а потом далёкий всплеск где-то на реке. Следом прозвучала раскатистая ругань Бурилома, такая забористая, что даже вороны на соседней берёзе притихли и уставились вниз с любопытством.

Я пошёл на звук и вышел к причалам.

«Плясун» покачивался на воде в десятке шагов от берега. На палубе стоял Атаман, широко расставив ноги для устойчивости, и сжимал в руках длинный шест. Волк сидел на корме, придерживая потесь, и скалился так, что зубы блестели на солнце.

— Да не так, медведь косолапый! — орал с берега Щукарь, приложив ладони ко рту. — Ты его за спину заводи, а потом бей вперёд, как топором по бревну! Сверху вниз, сверху вниз!

Бурилом зарычал что-то неразборчивое, завёл шест за плечо и рубанул им воздух. Кожаная петля на конце раскрылась, и горшок вылетел из неё, описал кривую дугу и шлёпнулся в воду шагах в двадцати от лодки, подняв жалкий фонтан брызг.

— Тьфу, пропасть! — Атаман швырнул шест на дно лодки. — Что за дурость⁈ Я топором человека надвое разваливаю, а эта палка меня слушаться не желает!

— Потому что ты дёргаешь, — крикнул Щукарь. — Не дёргай! Плавно веди, а в конце хлёстко бей! Кольцо само соскочит, когда надо!

Я спустился к мосткам, где была привязана долблёнка, и погрёб к ним. Волк заметил меня первым и махнул рукой.

— О, Кормчий! Давай сюда, полюбуйся на нашего Атамана. Он уже шестой горшок топит, и ни один дальше тридцати шагов не ушёл.

Я перебрался на палубу и поднял шест. Дерево, гладко оструганное, в полторы сажени длиной. На конце — зарубка, за которую цеплялось кольцо кожаной петли. Один конец петли был привязан к древку, а второй держался только на этом кольце. Дёрнешь резко — кольцо соскользнёт с зарубки, петля раскроется, и всё, что в ней лежало, полетит вперёд.

Рядом на дне валялись кривые горшки — брак от Пахома, набитый сырым речным песком. По весу точно такие же, как боевые, с начинкой.

— Покажи, как надо, — буркнул Бурилом, отступая в сторону. — А то этот дед с берега только орать горазд, а сам небось и поднять эту дуру не сможет.

Я взял одну болванку и уложил её в петлю. Примерился. Лодка покачивалась на волне, и это добавляло сложности — на твёрдой земле было бы проще, но в бою они будут стоять на палубе, а значит, и учиться надо на воде.

Я завёл шест за спину, чувствуя, как тянет руки тяжесть горшка на конце. Потом качнулся вперёд и плавно ударил, но с нарастающим ускорением, как бьют колуном по чурке. Сверху вниз, от плеча через всё тело.

В нижней точке кольцо соскочило с зарубки, петля раскрылась, и болванка ушла вперёд. Она свистнула, набирая скорость, описала пологую дугу и плюхнулась в воду далеко за пределами того места, куда попадал Бурилом.

Волк присвистнул и привстал с кормы.

— Это сколько будет? Шагов сорок?

— Около того, — я вернул шест Атаману. — И это я с моими силёнками. Ты, Бурилом, если поймёшь движение, будешь класть на сотню. Главное — не дёргать. Веди плавно, набирай скорость, и в конце хлёстко, как плетью. Кольцо само соскочит, когда древко пойдёт вниз.

Атаман принял шест и посмотрел на него как охотник смотрит на новый лук, который ещё не приручил, но уже чует в нём силу.

— Ещё раз покажи, — сказал он. — Медленно. Где замах начинать и когда бить.

Я взял другую болванку и стал показывать, разбивая движение на части. Шест за спину, вес на заднюю ногу. Потом качаешься вперёд и бьёшь, перенося вес на переднюю ногу. Руки идут из-за спины сверху вниз, как при рубке дров. В конце, когда шест уже почти вертикально, кольцо само слетает с зарубки, и вся сила уходит в снаряд.

Бурилом слушал, кивал, щупал пальцами зарубку и кольцо. Потом взял шест, уложил болванку в петлю и попробовал снова. На этот раз движение вышло чище — он не дёрнул, а провёл, и горшок улетел шагов на сорок, может, чуть больше.

— Уже лучше, — Волк поднялся и потянулся к шесту. — Дай-ка мне теперь.

Они принялись метать по очереди горшки и камни, и с каждым броском дело шло всё лучше. Лодка покачивалась, добавляя сложности, но оба быстро приноровились держать равновесие и бить в момент, когда палуба шла вверх, а не вниз. Щукарь орал с берега указания и отмечал места падения, выкрикивая расстояние.

На берегу начала собираться толпа. Мужики, женщины, детвора — все глазели на невиданную забаву, и когда очередной горшок или камень рассекал воздух и падал в воду, поднимая столб брызг, детишки визжали от восторга.

— Это что ж такое будет, Кормчий? — спросил кто-то из толпы. — Горшки во врага швырять?

— Горшки, — усмехнулся я. — Только начинка в них будет погорячее каши.