Петербургский врач 2 (СИ) - Воронцов Михаил

— Для ученья берете?

— Для ученья, — подтвердил я.

— Студент, стало быть.

— Стало быть.

Чулан был большим. Кирпичные стены, недавно побеленные, еще пахли сыростью. Под самым потолком узкое оконце, забитое фанерной планкой. Я подцепил планку ножом, расшатал, выдернул гвозди. За фанерой оказалось мутное стеклышко в рассохшейся раме, выходившее в вентиляционный колодец. Стекло не открывалось — петли приржавели намертво. Я подналег, рама скрипнула и подалась. Потянуло сыроватым сквозняком. Для лаборатории — почти идеально: снаружи оконце не разглядишь, оно выходит в глухой колодец между стенами, а тяга, хоть и небольшая, обеспечит вытяжку паров спирта. Без этого работать с горелкой в закрытом помещении было бы безумием — пары спирта рядом с открытым пламенем, и вот тебе пожар. Или взрыв. Или то и другое одновременно.

Я принялся обустраивать пространство. На стену прибил широкую полку из доски. На полку поставил колбу, склянки, воронку, весы. Спиртовую горелку — на кирпич прямо под оконцем, чтобы пары уходили наружу. Медную сетку-рассекатель — рядом. Порошок бриллиантового зеленого в жестяной банке — тоже на полку. Спирт и дистиллированную воду — в дальний угол, подальше от горелки.

Снаружи чулан выглядел безобидно. Дверь я закрыл и задвинул снаружи старым стулом, на котором бросил тряпку и щетку — будто кладовка для уборочного инвентаря. Если кто-то заглянет в приемную, он увидит пустую комнату с обклеенными обоями стенами, столом и двумя стульями для больных. Ничего подозрительного.

Первую перекристаллизацию я решил провести сегодня же, пока нет вызовов. Терять время было глупо.

Я распахнул оконце, еще раз убедился, что тяга есть — пламя спички потянулось к проему, — и приступил к работе. Отмерил на весах два золотника порошка бриллиантового зеленого и ссыпал в колбу. Залил четырьмя унциями спирта. Зажег горелку, поставил колбу на сетку-рассекатель и начал медленно нагревать, осторожно покачивая колбу за горлышко. Порошок растворялся постепенно, окрашивая спирт в густой изумрудный цвет. Когда раствор задышал первыми пузырьками, я снял колбу с огня. Нерастворимый осадок — мелкая серая взвесь — остался на дне.

Горячий раствор я перелил через воронку с фильтровальной бумагой в чистую склянку. На бумаге осталась грязная серая пленка — вот они, примеси. Мышьяк, свинец, бог знает что еще. Фильтрат — прозрачный, ярко-зеленый, красивый, как жидкий изумруд.

Теперь нужно было дать раствору остыть медленно, чтобы кристаллы выпали крупными и чистыми. Я обернул склянку тряпкой для теплоизоляции и поставил в угол. К утру на дне должны образоваться кристаллы, которые можно будет собрать и растворить заново.

Я загасил горелку, убедился, что ничего не тлеет, оставил оконце приоткрытым для проветривания и вышел в приемную. Руки у меня были в зеленых пятнах. Краситель въелся в кожу. Я потер их спиртом, потом мыльной водой — без толку. Пятна лишь слегка побледнели.

— Батюшки, — сказала Графиня, увидев мои руки. — Это что ж такое?

— Чернила, — сказал я. — Пролил по неловкости.

— Зеленые, — констатировала она с подозрением. — Где это нынче пишут зелеными?

— Бывают и зеленые. Купил по дешевке.

Графиня недоверчиво хмыкнула, но расспрашивать не стала. Поставила передо мной тарелку и замолчала. Я ел, глядя на свои пальцы, и думал о том, что завтра придется повторить перекристаллизацию, а послезавтра — еще раз. Три цикла очистки дадут продукт, которым можно будет обрабатывать раны без опасения отравить пациента.

А потом — развести кристаллы в двухпроцентном водном растворе, разлить по склянкам и даже наклеить аккуратные этикетки. Как действовать дальше пока не знаю, но что-нибудь придумаю.

* * *

Глава 17

Я допивал утром чай, когда в дверь ударили.

Не постучали, а именно ударили. Три раза, тяжело и размеренно, костяшками пальцев большого кулака. Так стучат люди, привыкшие, что им открывают сразу.

Я поставил стакан на стол и замер. За последние недели я научился различать стуки. Графиня стучала коротко и деловито, двумя ударами. Соседи — спокойно, с паузами. Пациенты, приходившие по объявлению, — неуверенно, иногда скребли ногтем по двери, словно извиняясь за беспокойство. А так, как сейчас, стучала только полиция.

Я встал, одернул сюртук и открыл.

Увы, не ошибся.

На пороге стоял городовой. Не тот, которого я видел раньше на нашей улице, — другой. Рослый, на полголовы выше меня, широкоплечий, лет сорока пяти. Лицо красное, обветренное, с подстриженными усами (большая часть городовых носила усы, мода, похоже, такая). Шинель застегнута на все пуговицы, бляха начищена до блеска. В левой руке он держал сложенную газету, в правой — планшет с бумагами.

— Дмитриев Вадим Александрович? — спросил он, глядя на меня сверху вниз.

— Да.

— Городовой второго участка Литейной части Семёнов.

Он не представился, а скорее констатировал факт своего существования.

— Разрешите войти, — сказал он и шагнул в квартиру, не дожидаясь разрешения.

Я закрыл дверь. Городовой прошел в комнату, которую я использовал как кабинет, и остановился посередине. Нарочито внимательно посмотрел на стол, на стулья для пациентов, на полку с медицинскими книгами (я прикупил несколько для создания атмосферы), на кожаный саквояж у стены.

— Присядете? — вежливо спросил я.

— Пока нет. — Он повернулся ко мне. — Вадим Александрович, по имеющейся у нас информации, вы оказываете медицинскую помощь жителям города. Ведете, так сказать, врачебный прием. Так ли это?

Я молчал, соображая. Врать было бессмысленно. Он пришел он не наугад.

Городовой, не дожидаясь ответа, развернул газету и поднял ее так, чтобы я мог видеть. Это был «Петербургский листок» трехдневной давности. На последней полосе, среди десятков объявлений, красным карандашом было обведено мое: «Медицинская помощь на дому. Лечение ран, нарывов, болезней кожи и внутренних органов. Суворовский пр., д. 18, кв. 10. Спросить Дмитриева».

— Это ваше объявление? Прошу не врать. Известно несколько человек, к кому вы ходили, кого лечили. Эти люди дадут на вас показания, если будет надо. Но своим сопротивлением вы добьетесь только того, что наказание станет тяжелее.

Отпираться было не от чего. Газета в его руках была как улика на столе следователя. Да и еще и благодарные пациенты расскажут все, как есть. Может, кто-то изначально подставной был?

— Мое, — сказал я.

— Стало быть, вы подтверждаете, что оказываете медицинские услуги населению?

— Я помогаю людям с несложными недугами. Извлечение заноз, перевязки, советы по уходу за больными…

— Вот-вот, — городовой кивнул с видом человека, получившего именно тот ответ, которого ожидал. — А скажите мне, Вадим Александрович, каким дипломом вы обладаете? Лекарское звание имеете? Фельдшерское?

— Нет, — сказал я. — Диплома у меня нет.

— Так я и думал.

Он положил газету на мой стол, раскрыл планшет и извлек из него чистый бланк. Потом сел, достал из нагрудного кармана чернильницу в кожаном мешочке, стальное перо с деревянном ручкой, и посмотрел на меня.

— Полное имя, отчество, фамилия?

— Дмитриев Вадим Александрович.

Перо заскрипело по бумаге. Городовой писал медленно, старательно, выводя каждую букву. У него был аккуратный, округлый почерк. Писать городовой явно любил не слишком, но делал это хорошо.

— Сословие?

— Мещанин.

— Адрес проживания?

— Суворовский проспект, дом восемнадцать, квартира двенадцать.

Я назвал старый адрес, который был у меня в документах.

Он записал. Потом поднял голову.

— Вадим Александрович, я составляю протокол о нарушении вами врачебного Устава. Статья 104 — незаконное врачевание лицом, не имеющим на то установленного права. Вы оказывали медицинскую помощь, не имея медицинского диплома и не состоя ни при каком лечебном учреждении. Кроме того, вы давали объявления в печати, вводя население в заблуждение относительно вашей квалификации.