Петербургский врач 2 (СИ) - Воронцов Михаил

Он говорил это ровным, почти безразличным тоном.

Я стоял и думал. Как узнали? Объявление висело в газете всего несколько дней. Неужели полиции и впрямь есть дело до мелкого объявления среди сотен таких же? Кто-то донес? Федор? Но я же ему плечо вправил! Он был мне так благодарен! Кто-то из пациентов? А им-то зачем? Или это снова длинные руки Извекова, дотянувшиеся даже из-под следствия? Но это уже глупо.

— Вы понимаете, что совершили? — городовой строго посмотрел на меня. — Из-за таких, как вы, жители города получают неправильную медицинскую помощь. Вместо того чтобы обратиться к настоящему доктору, идут к вам — а вы что? Занозу вытащите, перевязку наложите… да и то рана может загноиться. Я это видел много раз. А если что серьезное? Если человек помрет?

— Я умею лечить, — вздохнул я.

— Все так говорят, — отрезал городовой. — Каждый знахарь, каждая бабка — все умеют лечить. А потом хоронят. Лечить должны те, кто учился этому делу и получил на то установленное право. Доктора, фельдшера. С дипломами, с разрешениями. А не какие-то… — он запнулся, подбирая слово, — самозванцы.

Я промолчал. Спорить с городовым, составляющим протокол, бессмысленно.

— Закон есть закон, — добавил он, как будто ставя точку. — Не нами писан, не нам менять. И это правильно.

Он снова склонился над бланком. Я видел, как он вписывает дату, номер участка, свою фамилию и звание. Графа «Показания нарушителя» осталась пустой — он не спросил, что я хочу сказать в свое оправдание, и я не стал навязываться, лишь прочерк сделал.

— Распишитесь вот тут, — он повернул ко мне протокол и ткнул карандашом в нижнюю часть листа. — Что ознакомлены.

Я взял перо и расписался.

Городовой аккуратно убрал бланк в планшет и встал.

— Дело будет передано мировому судье, — сказал он. — Собирайтесь. Возьмите документы — паспортную книжку, вид на жительство, что у вас есть, и пойдемте со мной.

— Куда?

— В суд. По таким делам у нас все быстро сейчас делается. Не надо ждать неделями.

Я кивнул, взял документы и надел пальто. Городовой ждал у двери, заложив руки за спину, как памятник.

Мы вышли на лестницу. Городовой шел впереди, тяжело ступая по скрипучим ступеням. На втором этаже нам встретилась Графиня. Увидев городового, а за ним меня, она остановилась и прижалась спиной к стене, пропуская нас. Лицо у нее стало каменным. Она ничего не сказала — только проводила нас взглядом, тяжелым и неподвижным. Я поймал этот взгляд и попытался кивнуть ей — ничего, мол, страшного, но она не ответила.

Во дворе было сыро и холодно. Федор-дворник сидел на ящике. При виде городового он привстал, но тот прошел мимо, не обратив на него внимания.

У ворот стоял Николай. Он как раз входил во двор — в руке у него была газета, видимо, ходил к газетчику на угол. Увидев нас, он замер и посторонился.

Я вышел на Суворовский и зашагал рядом с городовым. Моросил мелкий дождь. Мимо нас прогрохотала конка, извозчик крикнул на лошадь. Городовой шел размеренно, не оглядываясь, с уверенностью, что я никуда не денусь.

— Далеко идти? — спросил я.

— На Литейный, к мировому судье третьего участка, — ответил он коротко. — Не отставайте.

Он шагал размашисто, придерживая шашку левой рукой. Я шел рядом, стараясь не вляпаться в лужи, и прикидывал, чем это может закончиться. Незаконное врачевание — статья сто двадцать третья Устава о наказаниях, налагаемых мировыми судьями. Штраф, а то и арест.

Здание камеры мирового судьи располагалось в первом этаже казенного дома — обшарпанный фасад, тяжелая дверь с медной табличкой, коридор, пахнущий сургучом и мокрыми шинелями. В приемной на деревянных скамьях сидело человек десять — извозчик с разбитой губой, две бабы в платках, дворник в засаленном фартуке, мелкий чиновник, нервно перебиравший бумаги. Все они с одинаковым выражением покорного ожидания смотрели на закрытую дверь кабинета.

Городовой подошел к письмоводителю — сухощавому человеку в потертом вицмундире, сидевшему за конторкой у входа в кабинет.

— Протокол о незаконном врачевании, — сказал городовой, протягивая бумагу.

Письмоводитель взял протокол, пробежал глазами, поднял на меня взгляд поверх очков.

— Дмитриев?

— Да.

— Присядьте. Ждите вызова.

Я сел на скамью рядом с извозчиком. Тот покосился на меня, шмыгнул носом и отвернулся. За дверью кабинета глухо звучал голос — кого-то распекали, и довольно энергично. Потом дверь распахнулась, и оттуда вышел бледный мужик в рабочей одежде, прижимая к груди какую-то квитанцию. За ним высунулся секретарь суда или не знаю кто.

— Дмитриев! Заходите.

Кабинет мирового судьи оказался неожиданно просторным. Высокие окна, выходившие на Литейный, давали достаточно света даже в пасмурный день. У стены стоял огромный шкаф, набитый подшивками дел, на столе громоздились стопки бумаг, чернильный прибор и бронзовый колокольчик. За столом, в тяжелом кресле с высокой спинкой, сидел судья.

Это был старик лет семидесяти на вид, с совершенно лысой головой и кустистыми седыми бровями, нависавшими над маленькими, глубоко посаженными глазами. Лицо у него было желчное, с резкими складками у рта. Мундир застегнут на все пуговицы, на шее — какой-то орден. Смотрел на меня мрачно, даже с брезгливостью

— Дмитриев Вадим Александрович? — спросил он.

— Да, господин мировой судья.

Он взял со стола мой протокол, надел пенсне на тонком шнурке и стал читать. Читал медленно, шевеля губами, и время от времени поднимал на меня глаза, словно сверяя текст с оригиналом. Городовой стоял у двери навытяжку.

— Та-а-ак, — протянул судья наконец. — Объявления в «Петербургском листке» и «Биржевых ведомостях». Оказание медицинских услуг на дому. Диплома нет. Звания нет. Свидетельства фельдшерского нет. Так?

— Нет, — подтвердил я.

Судья снял пенсне и положил на стол. Без пенсне его глаза казались еще меньше и злее.

— Сколько вам лет, Дмитриев?

— Двадцать пять.

— Двадцать пять, — повторил он с каким-то мрачным удовлетворением. — Двадцать пять лет, и уже мошенничаете. Без образования, без диплома, без малейшего на то права.

— Господин мировой судья, я действительно оказывал помощь больным. Но я не шарлатан. Я обладаю медицинскими знаниями и…

— Знаниями, — перебил судья, и в его голосе зазвенело что-то вроде презрения. — Знаниями. Откуда же, позвольте узнать, у мещанина двадцати пяти лет от роду, не окончившего ни академии, ни фельдшерской школы, взялись медицинские знания?

— Я много изучал медицину самостоятельно…

— Самостоятельно! — судья хлопнул ладонью по столу. Чернильница подпрыгнула. — Вы слышите? — обратился он к городовому. — Самостоятельно. Книжек начитался — и пожалуйте, лекарь. А знаете ли вы, Дмитриев, сколько лет учатся настоящие врачи? Пять лет в академии. Пять лет, а потом еще практика, экзамены. Люди тратят лучшие годы жизни, чтобы получить право лечить. А вы? Вы решили, что это все лишнее? Что можно так, с улицы?

Я молчал. Спорить было бессмысленно, а объяснять — невозможно.

— Знаете, что самое скверное? — продолжал судья, и голос его стал тише, но от этого не менее злым. — Самое скверное, что вы не один такой. Каждый месяц ко мне приводят знахарей, бабок, шарлатанов, которые калечат и убивают людей. На прошлой неделе привели одного — он лечил чахотку ртутными втираниями. Пациент умер от отравления. Месяц назад — повитуху, которая за рубль принимала роды и занесла родильную горячку трем женщинам. Две скончались. И все они, все до единого, говорили мне то же самое, что говорите вы: «Я знаю, как лечить. Я помогал людям». А потом их пациенты оказываются на кладбище.

— Ни один из моих пациентов не пострадал. Я могу назвать имена, вы можете проверить…

— Не пострадал! — судья подался вперед, навалившись грудью на стол. — А откуда вы знаете? Вы что, следили за каждым, кого лечили? Вы знаете, не стало ли кому-нибудь хуже после ваших порошков или что вы им давали? Вы наблюдали побочные эффекты? Вы вообще знаете, что такое «побочный эффект»?