Петербургский врач 2 (СИ) - Воронцов Михаил

Мне очень хотелось сказать, что я знаю о побочных эффектах больше, чем все врачи Петербурга вместе взятые. Но сейчас остается только прикусить язык.

— Я извлекал металлическую стружку из глаза рабочего, — вздохнув, сказал я. — Лечил потницу у младенца. Вправлял вывихи. Вскрывал абсцессы. Все это элементарные процедуры, которые…

— Элементарные! — судья откинулся в кресле и засмеялся каким-то кашляющим смехом. — Элементарные процедуры. Извлечение инородного тела из глаза — элементарная процедура. Вскрытие абсцесса — элементарная процедура. Скажите это хирургу, который пять лет стоял у операционного стола, прежде чем ему доверили скальпель. Вы опасный человек, Дмитриев. Опасный именно потому, что верите в собственную правоту. Шарлатан, который знает, что он шарлатан, хотя бы осторожен. А вот самоучка, убежденный в своей гениальности, — тот наломает таких дров, что потом никакой настоящий доктор не соберет.

Он помолчал, побарабанил пальцами по столу.

— У вас есть совесть, Дмитриев?

— Есть, — ответил я. Обвинения и призывы к совести мне уже порядком надоели.

Судья покачал головой.

— Нет, Дмитриев. Совесть — это когда человек понимает границы своих возможностей. Вы не захотели учиться. Не захотели годами сидеть за книгами, сдавать экзамены, работать фельдшером за копейки. Вы решили, что это все для дураков, а вы — особенный. Вы сразу решили зарабатывать деньги. На чужих страданиях, на чужом невежестве. Бедные люди, которые не могут позволить себе настоящего врача, идут к вам, потому что вы берете дешевле. А вы этим пользуетесь. И называете это совестью.

Он надел пенсне и взял перо.

— Слушайте решение. По статье сто четвертой Устава о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, за незаконное врачевание лицом, не имеющим на то диплома или свидетельства, Дмитриев Вадим Александрович приговаривается к денежному взысканию в размере двадцати рублей. При невозможности уплаты штраф заменяется арестом на срок до одного месяца.

Двадцать рублей. Да уж.

— Штраф подлежит уплате в течение двух недель в казначейство, — продолжал судья. — Квитанцию получите у письмоводителя.

Он поставил подпись, промокнул чернила и поднял на меня глаза.

— И вот что я вам скажу, Дмитриев. В этот раз — штраф. Если ко мне поступит повторное дело о вашем незаконном врачевании, я назначу вам арест. Не замену штрафа, а настоящий арест. По сто четвертой статье, до трех месяцев. Вы поняли меня?

— Понял.

— Ступайте. Следующий!

Я вышел из кабинета, забрал у письмоводителя квитанцию на штраф и направился к выходу. Городовой остался в приемной — до меня ему больше не было дела.

На Литейном по-прежнему моросил дождь. Я поднял воротник и пошел в сторону Суворовского. Квитанция лежала в кармане сюртука.

Все! Все закончилось.

Газетные объявления придется отменить, хотя деньги за них уже уплачены и не вернутся. Пациентов больше не будет. Никаких вызовов, никаких записок в почтовом ящике, никаких благодарных рабочих, сующих в руку помятый полтинник. Этот источник заработка перестал существовать — окончательно и бесповоротно. Судья не шутил насчет ареста, а три месяца в камере предварительного заключения — не простая угроза, а вполне конкретная перспектива, которую я не мог себе позволить.

Я свернул с Литейного и пошел дворами. Надо было думать, чем заняться дальше, но в голове было пусто и гулко, как в той самой квартире номер десять до ремонта. Пенициллин рос сам по себе и денег пока не приносил. Зеленка была почти готова, но ее еще нужно было довести до ума. Да и куда с ней теперь?

Аграфена встретила меня у входа в дом. Стояла в дверях, скрестив руки на груди,

— Что случилось? — спросила она.

— Штраф за незаконную врачебную деятельность. Двадцать рублей. Наверное, еще легко отделался.

Графиня покачала головой

— Больше лечить не будете?

— Не буду. В следующий раз, если поймают, посадят в тюрьму.

* * *

Глава 18

— Вадим Александрович, пойдемте на кухню. Поговорить надо.

Ну, пойдем. О чем вот только разговаривать-то. На кухне за столом сидел Николай в своем вечном сюртуке, грел руки о кружку с чаем. Увидев меня, кивнул и подвинулся, будто освобождая место на лавке, хотя его было и так навалом.

Графиня закрыла дверь, села напротив и уперла в меня взгляд.

— Так кто же на вас настучал?

Я пожал плечами.

— Кто-то это сделал… Объявление в газете было. Полиция прочитала, пришла, составила протокол. Обычное дело. Наверное.

Разговаривать и даже думать об этом прямо сейчас не хотелось.

— Обычное дело, — передразнила Графиня. — Неужто полиция каждое объявление проверяет? У них других забот нет? Половина Петербурга дает объявления — кто зубы рвет, кто от запоя лечит, кто грыжу вправляет. Годами работают, и ничего, никто их не трогает. А тут на третий день городовой на пороге. Нет, Вадим Александрович. Тут кто-то донес. Кто-то без совести.

Она замолчала, посмотрела на свои руки. Кожа на пальцах была чистая, розовая, без единой трещины. Я помнил, какими они были раньше — багровые, с трещинами. Вылечить их хватило простых советов.

— Зажили руки-то, — сказала Графиня негромко. — После вашего совета. Я столько лет мучилась, к фельдшерам ходила, какую только дрянь мне не прописывали, становилось еще хуже. А вы посмотрели, сказали два слова, и через неделю все прошло. И других вы тоже хорошо лечили, я ведь знаю. А теперь что? Денег у вас не будет, а люди пойдут неизвестно к кому. Знаю я этих фельдшеров, которые с дипломами. Половина из них пьющие, ничего в медицине не понимают.

Я пожал плечами.

— Вам двадцать пять лет, если я ничего не путаю, — сказала Аграфена. — Вам надо семью создавать, барышню приводить. А для этого нужен заработок, положение. Пока хороших барышень не разобрали. А разберут хороших — одни бледненькие и слабосильные останутся. У нас в Петербурге и так почти одни такие, климат здешний силы выпивает, как кладбищенский упырь кровушку.

Николай крякнул.

— А чего тут думать, кто настучал. Ясно же как день. У нас в доме один человек на полицию работает. Дворник наш Федя. Будь он неладен.

Графиня медленно повернулась к нему. Глаза ее сузились.

— Думаешь?

— А кто еще? Думаете, полиция газеты с лупой читает? Федор увидел, что Вадим Александрович людей принимает, записочки ему носят, саквояж по вызовам таскает. Доложил, как положено. Может, и не со зла, по привычке.

— Привычка, — повторила Графиня. В ее голосе зазвенел металл. — Что, совсем нет совести у человека? Он же ему плечо вылечил!

Николай развел руками.

— Похоже, что нет. Променял ее на рублик в месяц от городового. А то и меньше. Иначе никак не объяснишь. Я ведь говорю: таких объявлений в газетах десятки. Кто-то годами работает без диплома, и ничего. А тут на третий день — пожалте протокол.

Николай был скорее всего прав. Я тоже думал об этом, но в голове не укладывалось. Я же ему плечо вправил! Лицо у него после этого было безумно благодарное! Да и в целом, если бы Федор рассказывал полиции обо всем, она могла бы приходить за штрафами хоть каждый день. Вот я и решил, что опасаться Федора нечего, у его отношений с городовыми все-таки есть границы и что он сам себе вредить не будет. Все дворники стучат полиции, но грань в этом стараются не переходить. Весь Петербург сейчас — одно большое нарушение правил.

Ан нет. Самое реалистичное объяснение — все таки Федор «при делах».

Графиня помолчала, сцепив руки на столе.

— Да все знают, что Федор с полицией, — сказала она задумчиво. — Да все дворники им докладывают, на то и поставлены. Кто приехал, кто съехал, кто пьянствует, кто бомбы готовит. Это да. Но не так же! Не так, чтоб человеку ни за что жизнь ломать!

Она резко встала, табуретка скрипнула по полу.