Петербургский врач 2 (СИ) - Воронцов Михаил

— Где он сейчас?

— Шел к себе, — ответил Николай. — Спать, должно быть, укладывался.

Федор жил в доме в каморке под лестницей — известное место проживания дворников в Петербурге этого времени.

Графиня вышла из кухни. Мы с Николаем переглянулись. Прошло минуты три, может четыре. Потом в коридоре послышались шаги — тяжелые, уверенные шаги Графини и шаркающие, неохотные, следом за ней.

Она ввела в кухню Федора. Тот был заспанный, без шинели, в одной рубахе навыпуск. Седая борода смята на сторону, глаза мутные, растерянные. Он увидел меня и Николая и остановился в дверях.

— Садись, — сказала Графиня, поставив табуретку посреди кухни.

Федор сел. Табуретка стояла на полу, далеко от стен и стола, точно посередине комнаты. Точь-в-точь как в полицейском кабинете, когда пойманного ставят на открытое место, чтобы деваться было некуда — ни спиной прислониться, ни руки на стол положить. Федор это почувствовал. Он сгорбился на табуретке, сунул руки между колен и опустил голову. Не к добру сюда привели меня, было в его глазах, ой не к добру. Но ни в чем признаваться он явно не собирался.

— Ну, рассказывай, — сказала Графиня, встав перед ним. — Давно ты с городовым разговаривал?

— Давно… — Федор нарочито непонимающе шмыгнул носом. — Давно его не видел. Ну то есть… он проходил мимо, здоровался. Как не поздороваться! Вот и весь разговор.

— А почему Вадима Александровича оштрафовали, знаешь?

— Так… полиции не понравилось, что он лечил без диплома. Объявления давал. Известное дело!

Графиня уперла руки в бока. Широкие плечи ее, почти мужские, развернулись, и она как будто стала еще больше.

— Так-так-так. А как ты узнал, что штраф дали? Вадим Александрович только что пришел. Только мне об этом сказал, на пороге. И что он объявления давал в газету — откуда знаешь? Он тебе что, докладывал?

Федор вздрогнул. Его лицо побледнело. Понял, что сказал лишнего, но слово — не воробей. Рот его открылся и закрылся, потом снова открылся.

— Так это… ну… люди говорили… я слышал во дворе…

— Кто говорил? — отрезала Графиня. — Кто тебе во дворе сказал? Назови мне этого человека.

— Не помню… кто-то из жильцов…

— Не помнишь. А я помню. Я помню, что про штраф знаем только мы трое и городовой. Жильцы видели, как Вадима Александровича увели, но за что и чем все кончилось — знать не могут. А ты знаешь. И про газетные объявления знаешь. Городовой тебе это сказал?

Федор молчал, глядя в пол. Пальцы его мяли край рубахи.

— Так, — сказала Графиня. — Ты здесь больше не живешь. Дворника я другого найду. Час тебе — освободить комнату и убраться отсюда. Понял меня?

Федор сполз с табуретки на колени. Грузно, неловко, стукнув коленями о половицы.

— Прости, матушка! Грех попутал! Сказал городовому, не подумавши, по привычке! Само собой вылетело, само собой! Бес попутал! Ну куда ж я пойду на старости лет? Я ж тут столько годов живу, служу честно, двор мету…

— Честно, — повторила Графиня с отвращением. — Честно он служит. Я все сказала. Вон отсюда.

Федор поднялся с колен, тяжело опираясь рукой о табуретку. Постоял секунду, глядя то на меня, то на Николая, будто ожидая заступничества. Не дождался. Повернулся и вышел из кухни, шаркая подошвами.

— Эх, — сказал Николай, когда шаги затихли. — Давно надо было такое сделать. Давно.

Графиня не ответила. Она стояла посреди кухни, скрестив руки на груди, и смотрела в дверной проем, через который ушел Федор. Лицо ее было каменное. Потом она встряхнулась, повернулась ко мне.

— Давайте-ка я вас накормлю, Вадим Александрович.

— Да я не голоден.

— А я не спрашиваю, голодны вы или нет. Садитесь. Человеку надо есть.

Я сел. Она поставила передо мной глубокую тарелку щей и толстый ломоть черного хлеба. Я съел первую ложку и понял, что вру себе — действительно проголодался.

Через полчаса в коридоре раздались тяжелые шаги. Дверь кухни отворилась, и в проеме возник городовой Семенов — тот самый, что утром составлял на меня протокол. Он шагнул на кухню.

— Аграфена, — сказал он негромко. — Пойдем поговорим.

Графиня поставила на стол кастрюлю и спокойно ответила:

— Ну пойдем.

Они вышли в коридор. Потом хлопнула дверь подъезда. Я подошел к ней и прислушался. Со двора доносился разговор.

— Аграфена, не надо выгонять Федора. Слышишь меня? Не надо. От него проблем не будет.

— Да, не будет, — ответила Графиня. — Потому что его здесь не будет. Я все решила.

— Подумай хорошенько. Где ты сейчас дворника найдешь?

— Найду. Это моя забота.

Пауза. Когда Семенов заговорил снова, голос его стал другим. Почти открыто угрожающим.

— Ты со мной поругаться хочешь, Аграфена?

Даже так сформулировал! Ценный кадр, получается, наш дворник. Какого разведчика полиция теряет, с ума сойти.

— Ругаться не хочу, — ответила Графиня совершенно без испуга. — Но если надо, поругаюсь. Мне не привыкать. С кем я только не ругалась. Ты будешь не первый, да и не последний точно. Я в этом доме много лет порядок держу, и держать буду. А такие люди, как Федор, подлецы, мне здесь не нужны. Вот и весь мой сказ. Хочешь — жалуйся на меня кому надо или козни строй. А Федор здесь жить и работать не будет. Пусть идет, куда хочет. Я все сказала.

Ответом была тишина. Потом шаги — Семенов развернулся и пошел прочь.

Мы с Николаем вышли на улицу. Графиня стояла у дверей и равнодушно смотрела вслед городовому. Лицо ее было спокойным.

— Не боитесь? — спросил я.

— Чего мне бояться? — Она пожала плечами. — Я ничего плохого не делаю. Мой дом, мой дворник. Хочу — держу, хочу — гоню. На это мне ничьего разрешения не требуется.

Мы стояли втроем у входа, когда из подъезда показался Федор. Он нес большой старый чемодан, узел с пожитками — какое-то тряпье, завернутое в серое одеяло, и солдатский чайник. Шинель была накинута на плечи. Он прошел мимо нас, глядя прямо перед собой, не оборачиваясь. Ни слова не сказал.

— Жалеть его нечего, — сказал Николай, глядя ему вслед. — Полиция его куда-нибудь пристроит. Они своих не бросают. Куда-нибудь дворником, в другой дом.

— Верно, — кивнула Графиня. — Но нам до этого дела нет. Сейчас начну искать другого. Через знакомых поспрашиваю, или объявление в газету дам. Двор без метлы не останется.

Я постоял немного с ними и пошел к себе.

* * *

…Азеф сидел за столом, когда в дверь постучали условным стуком — три коротких, пауза, два длинных. Он убрал в ящик стола журнал с записями, повернул ключ и отодвинул засов.

На пороге стоял молодой Степан Слетов, один из руководителей партии социалистов-революционеров. Мокрое пальто, мокрые волосы, прилипшие ко лбу, тонкие, нервные черты лица.

— Заходи. Что-то случилось? Чаю?

— Не до чаю.

Слетов прошел в комнату, не снимая пальто, сел на стул у окна и некоторое время молчал, разглядывая свои руки. Азеф терпеливо ждал. Он давно заметил, что Слетов, при всей своей порывистости, перед серьезным разговором всегда замирал, словно собирался с духом.

— Евгений, — сказал наконец Слетов, — у нас крыса.

Азеф медленно опустился на кровать напротив. Пружины скрипнули под его грузным телом. Лицо его не изменилось ни на йоту — тяжелое, одутловатое, с крупными чертами, оно почти всегда выглядело как маска. Сейчас это было кстати.

— С чего ты взял?

— С того, что слишком многое не сходится. — Слетов подался вперед, уперев локти в колени. — Например, помнишь явку на Забалканском? Мы сменили ее три недели назад. Три недели, Евгений Филиппович. А вчера Дора передала, что уже по соседству с новой явкой поселился жилец. Молодой человек, якобы студент. Никуда не ходит, целыми днями сидит дома. Какой студент сидит дома целыми днями? И квартиру снял, не комнату. Какой богатый студент!

— Мало ли. Может, к экзаменам готовится.

— Может. А может, пишет рапорты. — Слетов помолчал. — И это не все. Типография на Васильевском. Мы перенесли ее в новое место в начале месяца. Знали об этом четверо: я, ты, Каляев и Швейцер. Через неделю хозяйка соседнего дома сказала, что приходил к ней какой-то непонятный человек, вроде искал какого-то знакомого, адрес точный не знал, и под этим предлогом расспрашивал, кто рядом живет, и особенно про дом с типографией.