Леонид: Испания (СИ) - Коллингвуд Виктор

— Штаб! Давай координаты в сетку артиллерии, — скомандовал Андрушкевич в трубку полевого телефона, сидючи рядом со мной. — Накрыть их прямо на мостках!

Используя прямую связь со штабом маневров, мы вызвали условный сосредоточенный огонь дивизионных батарей. Вдоль берега реки один за другим начали вспыхивать судейские дымовые шашки и громыхать сигнальные пакеты. Посредники фиксировали тяжелые условные потери в авангарде «синих», но лавина бронетехники противника, огибая «уничтоженные» машины, упрямо перла вперед через реку. Жуков гнал свои полки напролом.

«Синие», пользуясь колоссальным численным превосходством, все-таки прорвали береговую линию. Началась фаза подвижной обороны, и вот тут моя схема тактики «невидимого боя» заработала во всю мощь. Передовые отряды Т-26 отступили на основные позиции. Тяжелые Т-28 «синих» с ревом взбирались на холмы, уверенные, что мы по старинке ждем их на вершинах.

И вот наступил кульминационный момент. Многотонная, неуклюжая туша головного Т-28 с ревом выползла на гребень холма, переваливая через него и на секунду задрав нос к свинцовому небу. Танк из бригады Фавицкого открыл свое незащищенное брюхо. И в ту же секунду из низины обратного ската, из окопов 5-й дивизии, в упор грянул слаженный, резкий залп противотанковых орудий и замаскированных Т-26! Посредники тут же вскинули флажки, фиксируя частые, фатальные попадания в незащищенные брюха машин. Стальная армада, шедшая на парадный штурм высот, напоролась на невидимую, зубастую стену.

Увлеченный боем, я не сразу услышал, как кто-то окликает меня.

— Леонид Ильич, это к вам! — одернул меня Рыбалко, указывая на человека в нелепом мотоциклетном шлеме и крагах. Тот протянул мне пакет.

— Товарищ Брежнев, срочное сообщение из Москвы!

Глава 14

Помедлив, я взял запечатанный сургучом пакет с красной диагональной полосой и грозной пометкой «Молния. Вручить лично».

Мотоцикл укатил, а я, сломав сургуч, развернул влажный бланк правительственной телеграммы. Текст был коротким, сухим и бил наотмашь: «Товарищу Брежневу. Немедленно прибыть в Москву, в Наркомат обороны, для дачи пояснений о допущенном самоуправстве и срыве плановых маневров».

Холодный душ. Тот самый момент, когда система, неповоротливая и консервативная, очухалась от первого шока и нанесла ответный удар. Я медленно свернул бланк и сунул его за пазуху шинели. Бой в поле я, может, и выиграл, но главный, аппаратный бой только начинался.

Оставив Андрушкевича и Рыбалко добивать «синих», я прыгнул в «эмку» и помчался в Минск, чтобы успеть на вечерний московский поезд. Всю дорогу, глядя на мелькающие за окном мокрые белорусские сосны, я лихорадочно анализировал ситуацию.

Кто настучал? И, главное, как они успели сделать это так быстро, ведь активная фаза маневров только началась? Ответ напрашивался сам собой: доносы и жалобы полетели по проводам правительственной ВЧ-связи еще вчера днем, в самый разгар логистического шока. Обиженных было два огромных лагеря. Во-первых, тыловики и железнодорожники. Мой внезапный приказ перебросить войска на двести километров южнее полностью разрушил их уютные, согласованные месяцами графики снабжения. Чтобы прикрыть свои задницы от будущих обвинений в некомпетентности, они наверняка начали оборвать телефоны в Москве, жалуясь на самодурство проверяющего из ЦК. Во-вторых, политработники. Люди Яна Гамарника из ПУРККА. Я ведь жестко запретил им лезть под руку командирам, отменил все «политические часы» на марше и заставил комиссаров месить грязь наравне с бойцами. Я горько усмехнулся своим мыслям: хорошо еще, что одиозный Мехлис в этой реальности моими силами переведен на другую работу, иначе масштаб истерики был бы в разы больше! Но и кадры Гамарника — серьезный противник, не привыкший спускать унижения.

Колеса поезда меланхолично постукивали на стыках, унося меня в неизвестность, а в голове лихорадочно крутился один и тот же вопрос: что делать? Логика подсказывала единственный верный выход — мне позарез нужно собрать вокруг себя надежных сторонников, сколотить крепкий кулак для аппаратной драки. Вот только людей у меня в военной среде пока было кот наплакал, я просто физически не успел их добыть за этот короткий срок!

Вся надежда оставалась на тех, с кем я только что месил грязь на полигоне. Иероним Петрович Уборевич железно должен быть за меня. Деваться ему особо некуда, ведь он, по сути, лично санкционировал смену регламента учений и их перенос под Слуцк. Жуков и Конев тоже, по идее, обязаны меня поддержать. Все-таки я выдернул их из рутины, дал уникальный шанс поруководить крупными маневрами, чем прямо, недвусмысленно намекнул, что вижу в них куда более весомые, масштабные фигуры в РККА, чем они есть на сегодняшний день.

Правда, прямо сейчас, в тридцать пятом году, эти будущие маршалы еще совсем невлиятельны на московском Олимпе и не имеют веса во властных кабинетах. Но в моем положении привередничать не приходилось. Это было хоть что-то, какая-никакая опора в предстоящей схватке. А то, что схватка будет, я уже не сомневался.

На следующее утро Москва встретила меня колючим ветром и серым небом. Прямо с вокзала я направился на Знаменку, в монументальное здание Наркомата обороны.

Нарком встретил меня крайне сухо и жестко. Он стоял у длинного стола для совещаний, заложив руки за спину. Перед его рабочим креслом лежала пухлая, перевязанная тесемками картонная папка.

— Проходите, товарищ Брежнев. Присаживайтесь, — голос Ворошилова звучал глухо, без привычных простонародных интонаций.

Он подошел к столу, хлопнул ладонью по пухлой папке и вперил в меня тяжелый взгляд: — Что вы себе позволяете, Леонид Ильич? У меня со вчерашнего дня телефоны красные от звонков из Минска! От начальника военных сообщений, от интендантского управления, от политотдела округа!

Я открыл было рот, чтобы ответить, но Нарком не дал мне вставить ни слова.

— Вы хоть понимаете, что натворили? — Ворошилов начал перечислять обвинения, красней от гнева — Грубое вмешательство в организацию маневров! Слом утвержденного самим Генеральным штабом сценария учений! Вы отдавали прямые приказы комбригам и комдивам через головы их прямого начальства. Подменяли собой командиров на поле боя. Из-за вашей прихоти на железнодорожном узле Минска возник затор, едва не парализовавший гражданские перевозки!

— Климент Ефремович, — прервал я эти словоизлияния, — это была не прихоть. Я создал условия реальной войны. Я проверял не то, как войска умеют ходить парадным шагом по знакомому полигону, а как они будут действовать, когда завтра на нас нападет реальный противник. И результаты…

— Результаты мы будем обсуждать не здесь, — резко оборвал меня Ворошилов, хотя в его глазах, как мне показалось, на секунду мелькнул интерес старого кавалериста. — Ваша инициатива, товарищ Брежнев, — это, может быть, и хорошо. Но армия — это прежде всего дисциплина и субординация. А то, что вы устроили — это махровая анархия и партизанщина.

Нарком тяжело опустился в кресло и сцепил пальцы на столе.

— Товарищ Брежнев, с такими сигналами я не могу оставить дело просто так. В ближайшие дни я созываю большое совещание с участием высшего комсостава по итогам первой фазы этих ваших… «маневров». Там будут присутствовать и те, кто писал на вас эти рапорты. Готовьтесь, товарищ Брежнев. Вам придется очень многое объяснить и доказать, что ваш… эксперимент стоил того бардака, который вы развели в округе. Не смею задерживать.

Я вышел с ясным пониманием: впереди тяжёлый бой. Не в поле — в кабинетах. И одних слов там будет мало. Нужны люди, которые видели всё своими глазами. Уборевич, Жуков, Конев. Судя по всему, они тоже должны были вот-вот появиться в Москве.

Выйдя из массивных дверей Наркомата на Знаменке, я понял, что до вечера у меня есть несколько часов глухого, мучительного ожидания. Рыбалко уехал разыскивать комдивов, Уборевич только обустраивался, а мне нужно было где-то укрыться от этого зудящего аппаратного мандража. Ноги сами понесли меня домой.