Леонид: Испания (СИ) - Коллингвуд Виктор

Дома встретил тихий, родной уют, согретый теплом обжитого очага. После грозовой, удушливой атмосферы в кабинете Ворошилова он показался мне островком из какой-то совсем другой, бесконечно мирной жизни. Едва я переступил порог, как навстречу с радостным визгом выбежала дочка. Я подхватил ее на руки, крепко, до хруста прижал к себе, зарываясь носом в пушистые, пахнущие домашним теплом волосы. Маленькие ладошки доверчиво обняли меня за шею, и эта детская, чистая безмятежность хоть немного разжала железные тиски, сковавшие мне грудь.

Из кухни вышла Лида. Она вытирала ладони полотенцем, собираясь улыбнуться, но стоило ей вглядеться в мое лицо, как улыбка мгновенно сошла с ее губ. В глазах жены плеснулась глубокая, застарелая тревога — верная спутница любого партийного выдвиженца в наше непростое время.

— Лёня… Что случилось? — тихо спросила она, подступая вплотную и касаясь прохладными пальцами моей щеки. — На тебе лица нет, Лёня.

— Всё хорошо, Лидочка, всё нормально, — постарался я улыбнуться как можно мягче, бережно опуская дочурку на пол и отправляя ее играть в комнату. — Обычная рабочая круговерть. Проверка сложная, отчеты, Москва суматошная, сама знаешь. Устал просто с поезда, не выспался.

Лида грустно качнула головой. По ее поджатым губам и потемневшему взгляду я понял: не поверила. Ни на единый грош не поверила. Слишком много мы прошли вместе, слишком хорошо она меня знала, чтобы не суметь отличить обычную дорожную усталость от глухого, затаившегося на дне души напряжения. Но расспрашивать дальше Лида не стала. Она уже знала: если я молчу, значит, так нужно.

Вместо этого она мягко улыбнулась, стараясь отвлечь меня от тяжелых мыслей, и завела разговор о нашей даче в Барвихе.

— Знаешь, Лёня, у нас там дела налаживаются, — тихо заговорила она, прислонившись к моему плечу. — От соседнего санатория к нам наконец-то провели водопровод, так что теперь с поливом никаких проблем. Я на днях все клумбы в порядок привела, рассадила георгины и пионы. А на следующий год надо обязательно посадить плодовые деревья — я уже нашла, где взять хорошие саженцы. Анастас Иванович предлагает со своей дачи алычу и сливы. А товарищ Куйбышев прислал смородину.

Я слушал ее тихий, убаюкивающий голос, рассказывающий о цветах, водопроводе и ягодах, и чувствовал, как внутри, вопреки всему, закипает упрямая злость. Весь этот их тихий, мирный мир, пахнущий домашним теплом и будущим садом, я должен был защитить во что бы то ни стало. Немецкие танки не дойдут до Подмосковья. Они и до Слуцка-то не дойдут. И никакие наркоматовские интриги и доносы тыловиков не заставят меня отступить.

Побыть с семьей удалось совсем недолго. Едва за окнами начали сгущаться ранние ноябрьские сумерки, я поцеловал своих и натянул шинель.

Вечером того же дня мы с Рыбалко стояли перед тяжелыми дубовыми дверями гостиницы «Националь». Здесь, в тишине устланных коврами коридоров, традиционно размещалась высшая военная элита страны. Мне предстояло непростое дело: перетянуть Уборевичаиз лагеря Тухачевского в свой. Первы шаго уже был сделан: раз Уборевич принял мой сценарий учений, значит, он будет защищать и мои решения. Но надо было добавить ему ясные и весомые карьерные перспективы. Повесить перед носом осла морковку, так сказать. И это было очень непросто: ведь Уборевич далеко не было ослом!

Иероним Петрович ждал нас в просторном люксе. Командарм встретил меня спокойно, хотя отголоски моего тяжелого разговора с Ворошиловым уже долетели до этих стен.

— Проходите, Леонид Ильич. Наслышан о вашем визите на Знаменку, — Уборевич указал на кресло у массивного стола. — Интенданты и политработники подняли вой на всю Москву.

— Климент Ефремович обещал устроить судилище с участием высшего комсостава, — я присел, устало вытянув ноги. — Мне понадобятся союзники, Иероним Петрович. Практики, которые видели все своими глазами.

— Не переживайте, — командарм ободряюще кивнул. — Я лично санкционировал слом сценария маневров, и я разделю с вами ответственность перед Наркомом. То, что мы увидели под Слуцком, стоило этого скандала. Но одних нас двоих мало.

— Давайте пригласим командиров, руководивших силами «синих» и «красных» — предложил я. — Павел Семенович, будьте добры, найдите, где остановились комбриг Жуков и комдив Конев, и привезите их сюда! Возьмите мою машину.

— Именно поэтому мой человек сейчас везет сюда еще двоих, — ответил я, поглядывая на часы.

Павел Семенович Рыбалко отравился на площадь Коммуны, в шумную и набитую военными гостиницу ЦДКА. Меньше чем через полчаса в дверь люкса постучали, и в номер вошли те, чьи имена в моем времени были отлиты в бронзе.

С интересом, стараясь не выдавать своего послезнания, я изучал вошедших. Георгий Константинович Жуков шагнул в комнату первым. Коренастый, плотно сбитый, с тяжелым, давящим взглядом исподлобья. В каждом его резком, уверенном движении сквозила чистая кавалерийская мощь и пробивная сила. Иван Степанович Конев вошел следом. Высокий, чуть сутуловатый, с внимательным, цепким прищуром. Бритая наголо голова — так часто делали те, кто рано начал лысеть

Оба военачальника выглядели слегка напряженными. Кулуарный вызов к командарму первого ранга и проверяющему из ЦК явно выбивались из привычной армейской субординации.

Уборевич предложил всем сесть, коротко обрисовал ситуацию с грядущим совещанием у Наркома и перешел к делу.

— Оставим политику, товарищи командиры. Давайте разберем итоги маневров. Ваша засада на шоссе, Леонид Ильич, была отлично организована. Но вот оборона на реке Случь вызывает у меня серьезные теоретические вопросы.

Командарм прошелся по комнате, заложив руки за спину.

— Ваша тактика обратных скатов уберегла пехоту Гусева от прямых попаданий танков и артиллерии противника. Это факт. Но ведь вы, спрятав людей за гребнем, полностью лишили стрелков обзора! По уставу пехота обязана простреливать поле перед собой на пятьсот, а то и на восемьсот метров. А у вас бойцы сидели в яме и не видели цель, пока та не появлялась прямо над их головой. Не кажется ли вам, что эта тактика ослепляет стрелковые части?

Жуков согласно и веско кивнул:

— Пехота, лишенная секторов обстрела, это мишень, а не заслон.

Я помолчал, собираясь с мыслями. Не каждый день приходится учить воевать будущих маршалов Советского Союза! Тем более, мне предстояло высказать откровенную ересь, разрушающую укоренившийся в РККА культ меткого стрелка-ворошиловца.

— Идеальные условия полигона, Иероним Петрович, сильно отличаются от реальности, — заговорил я, глядя поочередно на каждого из присутствующих. — На стрельбище, по фанерной мишени, солдат, может, и попадет с пятисот метров. Но в реальном бою… Представьте себе грохот разрывов, летящую комьями землю, дым, крики раненых и дикий адреналиновый стресс. В такой мясорубке средний боец с трехлинейкой дальше двухсот-трехсот метров ни в кого прицельно не попадет. Дальние дистанции — это прерогатива артиллерии и станковых пулеметов.

Пока я говорил, мои собеседники реагировали по-разному. Конев хитро щурился, Жуков хмурился и явно подыскивал контраргументы, Уборевич глубоко задумался, будто пытался увидеть поле боя моими глазами.

— Вот вы как себе представляете вражескую атаку? Цепи солдат с примкнутыми штыками? Но так перестали воевать еще в первую мировую. Сейчас либо вперед скрытно идут штурмовые группы, либо пехотинцы прячутся за танками. И в том и в другом случае винтовки бесполезны. В то же время передний край обороны, не скрытый за возвышенностью, очень уязвим для артиллерии врага.

Совсем иная картина предстает, если мы укрываем оборону за гребнем. Теперь опасность артобстрела резко падает, мы можем сохранить полнокровное пехотное наполнение окопов. Да, когда вражеская пехота переваливает через гребень холма или запрыгивает в нашу траншею, начнется жаркий стрелковый боя. И здесь нам нужен не один точный выстрел из винтовки, а натуральная стена свинца. То есть задача в том, чтобы создать колоссальную плотность огня на дистанции в сто метров.