Ювелиръ. 1809. Поместье (СИ) - Гросов Виктор

Именно Крылов, расправившись с паштетом, вернул разговор в русло актуальной повестки.

— А что же пари, любезный Григорий Пантелеич? — Баснописец прищурил лукавые глазки. — Уж не вытеснили ли военные дебаты мысли о долге перед музами? Весь Петербург замер в ожидании вашей отповеди дерзкому Вяземскому.

Вопрос заинтересовал остальных присутствующих. Ермолов и Толстой прервали дискуссию, Державин открыл глаза. Внимание аудитории сфокусировалось на мне.

— Не забыл, Иван Андреевич. Процесс идет.

— И каков же замысел? — оживился старик Державин, приподнимаясь в кресле. — Надеюсь, это будет нечто в высоком штиле! Аллегория! Произведение, воспевающее мощь Империи и триумф русского оружия! Чтобы всякий чужеземец трепетал при одном взгляде!

Величие… Перед глазами всплыли чертежи проекта. Заказчик получит свое величие, но не то, что измеряется грохотом пушек, а то, что рождает душу.

— Полноте, Гаврила Романыч! — В дверях, вернувшись за забытыми перчатками, возник экспрессивный Росси. — Величие — это скука смертная. Нужна страсть! Драма! Античный надрыв! Похищение Прозерпины, битва лапифов с кентаврами! Камень должен рыдать, а металл — кричать от боли!

Будет вам и драма. Трагедия одинокого голоса, резонирующего в пустоте. Вечная механика бытия.

Ермолов, слушавший эти эстетические прения, скептически хмыкнул.

— Пустые забавы, господа. Лучшая поэзия — это вид горящего вражеского лагеря. Ежели хотите удивить, мастер, сделайте вещь полезную. Такую, чтобы от нее был прок государству, а не только салонным бездельникам.

А вот и утилитарный подход. Польза… Что ж, польза будет в том, чтобы научить этих государственных мужей слушать — ценнейший навык, которого им всем так не хватает.

Они спорили, предлагая мне разные маршруты, а я слушал — старого имперца, страстного итальянца, который уже передумал ухоить, и прагматичного генерала. Моя конструкция выдержит любую нагрузку. Идея, родившаяся в голове, вместит в себя всё: величие, драму и даже пользу.

Стрелки часов неумолимо двигались к ночи. Пора и честь знать. Прощание вышло теплым. Ермолов пожал мне руку крепко, по-мужски, и в его взгляде исчезло недоверие к «паркетному» мастеру. Крылов взял слово непременно проинспектировать мою мастерскую. Державин, исполнив свой долг, снова задремал.

Элен провожала меня до самой двери.

— Спасибо за этот день, — сказал я, и в моих словах не было ни капли лести. — Давно не чувствовал себя так… нормально.

— Приезжай чаще. — В её голосе звучала неподдельная теплота. — Этот дом всегда открыт для тебя.

В её глазах читалась благодарность. Этот особняк стал для меня тихой гаванью, где можно снять маску Поставщика Двора, отложить инструменты ювелира и просто побыть человеком.

Внизу, у кареты, меня уже ждал терпеливый Толстой. Отдых закончился. Пора возвращаться в реальность — к чертежам, интригам и войне.

Карета бесшумно скользила по опустевшим улицам ночного Петербурга. Город, словно выжатый дневной суетой, медленно погружался в сон, редкие фонари бросали на мокрую брусчатку дрожащие тени.

Толстой, дремавший в углу и лишь изредка подававший голос храпом, вдруг встрепенулся. Выпрямившись, он огромными ладонями растёр лицо, затем повернулся ко мне. В полумраке его глаза казались необычайно светлыми, словно с них слетела дневная маска.

— Хороший день, — пробасил он неожиданно, словно пробуя слова на вкус. — Давно я так… не разряжался.

Удивительно слышать такое от графа, привыкшего искать разрядку лишь в бою или на дуэли.

— Ермолов — настоящий, — продолжил он, погрузившись в собственные размышления. — Не чета нашим паркетным офицерам. В нем чувствуется стержень. И правильная злость. С таким бы я в бой пошел.

Он замолчал, глядя в темное стекло кареты.

— Старик Крылов же… Умён, как старый лис. Каждое слово у него с двойным дном, каждое нравоучение — выстрел по министру. При нем держать ухо востро — первое правило выживания.

Слушая графа, понимал: день для него прошел не впустую. Он скрупулёзно собирал информацию, анализировал, перепроверял данные. Его внутренняя машина работала так же эффективно, как и моя.

— Действительно, — согласился я, — компания собралась… исключительная.

— То-то же, — хмыкнул он. — Умеет твоя Элен привлекать людей. — Граф бросил на меня быстрый взгляд. — Будь с ней поосторожнее, Григорий. Умная женщина порой опаснее целого батальона гренадер.

Незаданный вопрос остался без ответа.

Карета плавно остановилась у внутреннего дворика ювелирного дома.

— Ну, бывай, мастер, — произнес он, когда я выходил наружу.

Дверца захлопнулась, и экипаж покатил дальше. Я же, несмотря на выпитое вино, чувствовал себя на удивление бодрым и собранным. Голова работала ясно, мысли выстраивались в логичные цепочки. День, проведенный в окружении таких умов, стал своего рода перезагрузкой.

На крыльце, съёжившись от холода, сидела одинокая фигурка. Прошка. Он не спал, дожидался. Мой маленький часовой на посту.

Он подбежал и подхватил меня под локоть с серьезностью санитара, эвакуирующего раненого с поля боя.

— Аккуратнее, Григорий Пантелеич, — зашептал он, страхуя каждый мой шаг. — Тут ступенька выщерблена, не ровен час…

— Не сплю, Прохор, я в норме, — усмехнулся я.

Темная лестница превратилась в исповедальню. Почувствовав мое благодушное настроение, мальчишку прорвало. Словно плотину открыли.

— Илья расщедрился! Дал осколок яшмы, бракованный, правда, но дал! — тараторил он, захлебываясь восторгом, пока мы преодолевали пролет за пролетом. — Сказал: «На, блоха, точи когти». И пасты отсыпал! Я этот камень часа два мучил, думал, пальцы сотрутся. Зато теперь, — он вскинул голову, и в полумраке блеснули гордые глаза, — сияет, как слеза! Илья даже поворчал одобрительно. Говорит, рука верная, не дрожит.

Поток информации не иссякал. Оказалось, Степан, сжалившись над мучениями юного подмастерья у горна, раскрыл секрет правильного поддува.

— Сначала, конечно, подзатыльник дал, — доверительно, как государственную тайну, сообщил Прошка. — Сказал, я дую, как баба на блюдце. А потом показал ритм! Оказывается, мехи должны дышать! Вдох-выдох, плавно, без рывков. И пламя сразу синее, ровное…

Но кульминация дня ждала меня на верхней площадке.

— А Иван Петрович… — Прошка снизил тон. — Он мне деталь доверил! От своего «огненного сердца»! Велел ветошью протереть и маслом смазать. «Уронишь, — говорит, — уши оборву». Она тяжелая, гладкая… Я её вычистил, а он её — раз! — и на место поставил. Представляете? Моя работа теперь внутри механизма!

Он произнес это с таким священным трепетом, будто ему позволили не шестеренку протереть, а лично короновать императора.

Сквозь этот поток щенячьего восторга пробивался иной сигнал. Немой упрек, который я, увлеченный дворцовыми играми, игнорировал: «Мастер. Я готов к нагрузкам, а вы меня не используете».

Он был прав. Взяв мальчишку в ученики, я загнал его в долгий ящик. А он не стал покрываться пылью — начал самообучение, жадно впитывая чужой опыт, подсматривая, копируя.

В спальне Прошка мгновенно трансформировался в идеального камердинера. Тяжелый фрак был снят, расправлен и водружен на спинку стула без единой лишней складки. На ночном столике, словно по волшебству, возник стакан свежей воды.

— Благодарю, Прохор, — я тяжело опустился на край кровати. Гравитация в этом веке казалась особенно сильной. — Ты молодец.

Он переминался с ноги на ногу, и я видел, как на языке у него вертится вопрос, который он не решается озвучить.

— Завтра, — опередил я его, расстегивая манжеты. — Приходи сразу после завтрака. Запускаем новый процесс. Будет тебе настоящее дело.

Лицо мальчишки озарилось так, что свечи можно было не зажигать.

— Правда⁈ — выдохнул он. — Настоящее? Не тереть?

— Не тереть, — улыбнулся я. — Думать. Будем проектировать новый заказ. Вместе.

— Я… спасибо, Григорий Пантелеич! — пролепетал он, пятясь к двери. — Я не подведу!