Ювелиръ. 1809. Поместье (СИ) - Гросов Виктор

— Знаю. Иди уж… ученик.

Дверь тихо щелкнула.

Я свалился на подушки. Взгляд уперся в темный потолок, ставший экраном для проекции прошедшего дня. Калейдоскоп лиц: лукавый прищур Крылова, стальной взор Ермолова, угасающая мудрость Державина. И восторженные, полные безоговорочной веры глаза Прошки.

Странное дело, но я больше не чувствовал себя инородным телом в этом организме. Я перестал быть наблюдателем.

Завтра начинаем сборку. Это будет манифест, а не ответ Вяземскому.

С довольной улыбкой я провалился в вязкую темноту сна.

Глава 20

На массивную дубовую дверь кабинета опустился тяжелый засов. Этот звук отсек меня от внешнего мира, от интриг, от ожиданий Сперанского и даже от суеты моей собственной мастерской. Остались только я, Прошка и неделя до Светлого Воскресения.

Я обвел взглядом свое убежище. На верстаке — идеальный порядок, который я так люблю и который неизбежно превратится в хаос через пару часов. В центре, на куске грубого сукна, лежал мой ответ Вяземскому. Мой аргумент в споре о том, может ли металл иметь душу.

Это была крупная, тяжелая друза дымчатого кварца — раухтопаза. Я долго искал этот камень в закромах, выкупленных у Боттома. Он выглядел как обломок скалы, вырванный из сердца Уральских гор — полупрозрачный, с неровными, «дикими» краями, напоминавшими клубы грозового дыма. В его глубине угадывались тени и туманности. Любой огранщик в Петербурге распилил бы его на дюжину вставок для колец, убив его природную мощь. Я же собирался сохранить ее, заставить работать на себя.

Прошка стоял, переминаясь с ноги на ногу. Он чувствовал важность момента: дверь заперта, мастер молчит, а на столе лежит булыжник, а не золото.

— Ну что, ученик, — я провел ладонью по шершавой грани камня. — Смотри. Это — наше поле битвы.

Мальчишка подошел ближе, шмыгнул носом и с сомнением покосился на кварц.

— Григорий Пантелеич, а чего он такой… неотесанный? — спросил он, не сдержав разочарования. — Мы ж для господ… Они блеск любят, чтоб сверкало. А это — булыжник булыжником.

Я усмехнулся. Вопрос правильный.

— В том-то и дело, Прохор. Сделать блестящую побрякушку может любой. Мы же должны сделать вещь, которая будет живой. Она должна ответить человеку, откликнуться.

Глаза у мальчишки округлились.

— Это как? Колдовство?

— Физика, малыш, физика. Наука о том, как устроен мир. И первый закон, который нам с тобой нужно обойти, — это холод.

Я отошел к шкафу и достал оттуда простую серебряную ложку, которой обычно мешал утренний кофе. Положил ее на стол рядом с камнем.

— Вот тебе загадка. Возьми ложку в левую руку, а этот голыш — в правую. Зажми в кулак и держи. Крепко.

Прошка, заинтригованный, схватил предметы. Я ждал, наблюдая за выражением его лица. Секунды текли медленно.

— Ну? Что чувствуешь? — спросил я через минуту.

— Ложка… она теплая стала. Прямо горячая, от ладони нагрелась, — отрапортовал он. — А камень… ну, чуть потеплел, но все равно как ледышка.

— Вот именно. Это называется теплопроводность. Металл — он жадный до тепла. Он пьет его из твоей руки, впитывает и передает дальше, по всему своему телу. Он отличный проводник. А камень — ленивый. Он тепло берет неохотно и держит его в том месте, где ты коснулся, не пуская вглубь.

Я забрал у него предметы и вернул на стол.

— И вот наша главная беда. Чтобы механизм, который мы спрячем внутри, сработал от тепла человеческих рук, нам нужно доставить это тепло в самое сердце камня. Если мы просто спрячем капсулу внутрь этого кварца, гостю придется греть его ладонями полчаса, пока тепло просочится сквозь толщу породы. Никто ждать не будет. Скука убьет все волшебство.

Прошка нахмурил белесые брови, пытаясь переварить информацию.

— И что ж делать? Дырку сверлить? Так видно будет.

— Мы построим мост. Дорогу для тепла. Мы вживим в этот камень вены. Серебряные и золотые жилы, которые снаружи будут казаться украшением, а на деле станут скоростным трактом, по которому тепло твоих рук мгновенно добежит до самого центра.

Я взял мел и прямо на темной поверхности камня начал рисовать линии. Они извивались, напоминая корни дерева, оплетающие скалу, или трещины, заполненные драгоценной рудой.

— Вот здесь, по бокам, где удобно положить ладони. И вот здесь. Эти линии уйдут вглубь.

— А я… я что буду делать? — в голосе мальчишки прозвучала нетерпеливая нотка. Ему не терпелось схватить инструмент.

— Ты будешь строить эту дорогу, Прохор. И это работа не для слабых.

Началась грязная и тяжелая часть процесса. Я закрепил кварц в тисках, подложив толстые куски кожи, чтобы не расколоть заготовку. В патрон бормашины встал алмазный бур.

Визг инструмента, вгрызающегося в твердую породу, заполнил мастерскую. Каменная пыль белым облаком взвилась в воздух, оседая на ресницах, в волосах, на одежде. Я работал в очках-консервах, защищая глаза, а Прошка стоял рядом с грушей, непрерывно подавая воду в зону резки. Вода шипела и превращаясь в грязную молочную жижу, стекающую в поддон.

Моя задача была двойной. Во-первых, высверлить глухую полость снизу — «пещеру», где разместится сердце механизма. Во-вторых, а это было сложнее, прорезать на поверхности извилистые канавки под будущие «вены». Резец скользил, камень сопротивлялся, вибрировал. Одно неверное движение — и бур уйдет в сторону, оставив уродливую царапину на полированной грани.

Я чувствовал себя скульптором, отсекающим лишнее. Прошка не отставал. Он уже знал, когда нужно добавить воды, а когда смахнуть кашицу кистью. Мы работали в ритме, без лишних слов.

К вечеру камень напоминал израненного бойца: весь в глубоких бороздах и шрамах. Но это была только подготовка.

— Теперь — металл, — сказал я, разминая затекшую спину.

Я достал моток толстой серебряной проволоки. Серебро — лучший проводник тепла, лучше даже золота. Для внешнего декора мы потом покроем его позолотой, но «мясо» должно быть серебряным.

— Твоя задача, Прохор, — я вручил ему молоток и специальный чекан, — вбить эту проволоку в канавки. Намертво. Так, чтобы между металлом и камнем не осталось ни малейшего зазора. Если будет хоть волосок воздуха — тепло не пойдет. Воздух — это стена для тепла.

Это была техника инкрустации, которую я подсмотрел еще в музеях Дамаска. Холодная ковка. Проволока должна была расплющиться, заполнив собой все неровности пропила, вгрызться в шершавые стенки канавки.

Прошка принялся за дело. Стучал он старательно, высунув от усердия язык. Тонкий звон наполнил комнату. Я следил за ним, время от времени поправляя угол удара. Поначалу было боязно, все же был риск сломать весь замысел от неудачного удара, но потом мальчишка приноровился.

— Не бей со всей дури, камень расколешь! Бей часто, но легко. Уговаривай металл, не насилуй его. Пусть течет.

К полуночи пальцы у пацана были сбиты, на ладонях намечались мозоли, но он и не ныл. Он видел, как серебряные змеи заползают в камень, становятся его частью.

Параллельно я занимался «сердцем». Из тонкой листовой меди я спаял герметичную капсулу — цилиндр размером с наперсток. Медь я предварительно зачернил в пламени свечи — копоть отлично поглощает тепло. Эта капсула должна была стать ресивером, приемником тепловой энергии.

На следующий день, когда канавки были заполнены, настал самый ответственный момент. Соединение. Внутренние концы серебряных «жил» выходили в высверленную полость. Их нужно было припаять к медной капсуле.

Я взял горелку. Пламя зашипело, окрашиваясь в зеленоватый цвет. Здесь права на ошибку не было совсем. Перегрею камень — он лопнет от термического шока. Недогрею припой — не будет теплового контакта.

— Смотри, — прошептал я Прошке. — Это называется тепловой мост. Мы соединяем внешнюю среду с внутренней камерой.

Я работал быстро, точечно касаясь жалом пламени мест спайки. Припой растекался серебристой лужицей, схватывая жилы и корпус капсулы в единый монолит. Запахло горячим металлом.