Врач из будущего. Возвращение к свету (СИ) - Корнеев Андрей

Потом он поднял глаза. Взгляд скользнул по Кате, задержался на Сашке и упёрся в Льва. И только тогда, с опозданием, словно сигнал шёл издалека, в уголках его глаз обозначились морщинки, а губы дрогнули, наметив улыбку. Не широкую, не мальчишескую. Внутреннюю, доходящую до поверхности с трудом.

Мужики сошлись. Объятия были крепкие, молчаливые, с хрустом шинельного сукна. Сашка, хрипя, выдохнул ему в ухо:

— Ну ты, блин… Генерал. Рад тебя видеть, брат.

Леша ответил, и его голос, охрипший, прозвучал тихо:

— Сам такой.

Катя подошла, не плача. Её лицо было искажено не рыданием, а таким напряжением, будто она сдерживала стон. Она обняла его, прижалась щекой к холодной шинели и что-то быстро-быстро прошептала на ухо. Он кивнул, закрыв глаза на мгновение.

Потом Леша осторожно отцепил от себя Андрея, подошёл к Наташе, взял у неё из рук рисунок. Рассмотрел.

— Это ты? — спросил он, и голос его стал чуть мягче.

— Я, — кивнула Наташа.

Тогда он легко, почти без усилия, взял её на руки. Девочка ахнула от неожиданности и его силы. И он, держа её, глядя уже поверх её головы на Льва, Сашку и Мишку, сказал очень тихо, но отчётливо:

— Вот и… финишная черта. Я дома.

Отдельный зал столовой к вечеру превратился в шумный, тёплый, светлый остров. Стол, сколоченный из нескольких обычных, ломился. Не от деликатесов, а от щедрости: огромные блюда с пельменями, горы отварной картошки с укропом, солёные огурцы, квашеная капуста, тушёная в котлах с мясом, дымящаяся уха из волжской стерляди. В центре — штрудель Вари, разрезанный на куски, с которого стекал янтарный яблочный сок.

Леша сидел между Сашкой и Катей. С него сняли шинель, и в простой солдатской рубахе без знаков различия он казался более уязвимым, но и более своим. Он ел. Не торопясь, но с сосредоточенной, почти хирургической тщательностью, пробуя каждое блюдо. Его «спасибо», кивок, когда ему подкладывали добавку, были краткими и настолько искренними, что заменяли длинные речи.

Тосты поднимались сами собой, без протокола. Сашка — «чтобы больше не теряться, ни на час, ни на год!». Юдин, с бокалом нарзана — «за крепость нервов, которая в нашем деле всегда была и будет важнее крепости бицепсов». Жданов — «за человека как точку отсчёта новых исследований, за то, что он вернулся давать нам материал для этих исследований». Леша слушал, кивал, иногда уголок его рта дёргался в подобии улыбки.

Когда очередь дошла до него, он встал. Не спеша. Поднял свою стопку — простой, резкой водки. Обвёл взглядом стол, этот круг знакомых и не очень лиц, это свой, выстраданный тыл.

— За то, что был куда вернуться, — сказал он хрипло и очень просто. — И за вас. Это… главная моя победа.

Он опрокинул стопку одним движением, выпил до дна. Все молча последовали его примеру. Вес этих слов понимали все.

Катя, сидевшая напротив, заметила то, что не увидели другие. За столом, чуть в стороне, сидела старший лейтенант Анна Семёнова. Вся вечер она, обычно сдержанная и наблюдательная, не сводила с Леши глаз. Но не с генерала, не с объекта наблюдения. С человека. В её взгляде было нечто большее, чем служебный интерес — сосредоточенное, почти болезненное внимание.

Катя, под предлогом передать Леше блюдо с огурцами, наклонилась к нему и тихо, под шум голосов, прошептала:

— Смотри, на тебя уже ордера составляют. Семёнова, новенькая наша. Не спускает с тебя глаз весь вечер.

Леша, следуя её взгляду, встретился глазами с Анной. Та не отвела взгляд, лишь чуть задергались её скулы. Леша, поймав себя на этом, смущённо, по-пацански, опустил глаза в свою тарелку и буркнул Кате:

— Да брось ты…

Но в его голосе не было раздражения. Была лёгкая растерянность.

Вечер длился. Леша смеялся над какой-то шуткой Сашки, подхватывал тост, говорил с Крутовым о станках. Но иногда его смех обрывался на полуслове. Взгляд внезапно становился отсутствующим, пустым, устремлялся в никуда, в какую-то внутреннюю, недоступную другим тишину. Он ловил себя на этом, делал почти физическое усилие, морщился и возвращался в общий разговор. Эти краткие секунды ухода в себя видели Лев и Катя. Они понимали — демаркационная линия проведена, но война, отступив с полей, не капитулировала. Она затаилась внутри. И предстоящая битва за мир могла оказаться самой долгой.

Поздний вечер раскалывался на две параллельные реальности.

В одной, в чистой, пахнущей свежей краской и морозом квартире Леши, царил уютный хаос. Сашка, сняв китель и закатав рукава, возился с железной рамой новой кровати, привезённой со склада. Леша, уже в простой тёмной рубахе, молча помогал, подавая инструменты. Они почти не говорили, курили, выпуская дым в холодный воздух комнаты, ещё не прогретой после проветриваний.

— Держи, — наконец сказал Сашка, доставая из холщового мешка деревянную коробку. — Подарок. Мы с Наташкой тебе сделали.

Леша открыл крышку, внутри лежали кубики. Но не обычные, с буквами. На каждой грани была аккуратно выжжена схематичная, но узнаваемая картинка: сердце, лёгкое, мозг, желудок, почка, печень.

— Чтобы будущему… ну, в общем, — Сашка мотнул головой, смущённо пряча глаза. — Чтобы твой ребенок анатомию с пелёнок знал. Или она.

Леша взял один кубик, перевертел в пальцах. Шероховатое дерево, тёплое от прикосновения. На его лице, жёстком и усталом, впервые за весь вечер появилось выражение, похожее на беззащитный, мирный покой. Что-то детское и глубоко человеческое.

— Спасибо, брат, — тихо сказал он.

В другой реальности, в строгом, аскетичном кабинете майора Волкова, горела только настольная лампа. Волков писал. Его перо выводило сухие, отчётные фразы на бланке служебной записки, адресованной полковнику Артемьеву в Москву.

«…Генерал-лейтенант Морозов А. В. прибыл в расположение НИИ „Ковчег“ 18.11.44 г. Состояние внешне стабильное, пользуется абсолютным, неформальным авторитетом у ядра коллектива, что было подтверждено в ходе неофициальной встречи. Наблюдаются отдельные, эпизодические признаки хронической усталости и повышенной ситуационной настороженности, характерные для лиц, длительное время выполнявших спецзадания в условиях фронта и глубокого тыла противника. Социальная и бытовая интеграция проходит без видимых осложнений. Считаю возможным и целесообразным его последующее назначение на одну из руководящих должностей в структуре ВНКЦ для легализации и максимально полезного применения уникального оперативного и организационного опыта в условиях мирного строительства…»

Он закончил, перечитал, запечатал конверт. Это был не донос. Это была страховка и профессиональная рекомендация, которую один офицер невидимого фронта давал другому. Защищая его от системы, частью которой был сам.

Раннее утро девятнадцатого ноября застало Льва и Катя на балконе их квартиры. Они пили чай, молча глядя, как над корпусами «Ковчега» розовеет небо. Гигантский институт внизу ещё спал, и в этой предрассветной тишине были слышны только их собственные дыхания.

— Ну, как ты его находишь? — наконец спросила Катя, не глядя на мужа.

Лев долго молчал, собирая мысли.

— Живым, — сказал он наконец. — И глубоко раненым. И невероятно сильным. Таких… сейчас не делают. Их переплавляет война в особую сталь. Красивую и очень опасную. В ней всегда есть внутренние трещины.

— Он будет работать? Как думаешь? — снова спросила Катя.

— Будет, — уверенно ответил Лев. — Ему нужно дело, как нам с тобой — воздух. Чтобы не сойти с ума от этой… мирной тишины. Мы дадим ему не должность, а задание. Восстанавливать других таких же, как он. Искать способы лечить раны, которые не видны на рентгене.

Они замолчали, наблюдая, как первые лучи солнца золотят края крыш. Лев думал о том, что вчера завершился долгий цикл — ожидания, неопределённости. Сегодня начинался новый, самый сложный — интеграции, работы, жизни. «Демаркационная линия», — вдруг сказал он вслух.

Катя вопросительно посмотрела на него.