Врач из будущего. Возвращение к свету (СИ) - Корнеев Андрей

— Мы её провели, — пояснил Лев. — Праздником, спортом, этим пиром. Теперь мы все по разные стороны этой линии. Там — война и Леша-командир. Здесь — мир и Леша… наш. Будем надеяться.

В семь утра спортивный зал «Ковчега» был пуст и пропитан запахом дерева, мастики для пола и прохладой. Лев, в простых тренировочных брюках и майке, вошёл, привычно взяв со стойки полотенце. И остановился.

В дальнем углу зала, на матах, один человек отрабатывал комплекс вольных упражнений. Движения были не гимнастическими, не спортивными. Они были функциональными, мощными, лишёнными лишней амплитуды: перекаты, резкие подъёмы, имитация освобождения от захвата, короткие, взрывные удары ногой по воображаемому противнику. Это была физкультура бойца, а не атлета. Физкультура, целью которой была не победа на соревнованиях, а выживание в бою.

Леша. В таких же простых шортах и майке, с сосредоточенным, отрешённым лицом. Каждая мышца на его спине и плечах играла под кожей, движения были отточены до автоматизма.

Лев не стал ему мешать. Молча встал рядом и начал свой обычный комплекс — более плавный, растягивающий, врачебный. Они занимались параллельно, не пересекаясь, не разговаривая. В зале стоял лишь ритмичный звук их дыхания, шорох ткани о маты, глухой стук тела о пружинящее покрытие при отработке падения.

И тогда Леша, не прерывая движения, не глядя на Льва, сказал слегка запыхавшимся, но ровным голосом:

— Спасибо, Лев. За встречу, за стол, за… дом.

Лев, выполняя наклон вперёд, ответил так же, не оборачиваясь:

— Дом — он твой. Это ты его строил когда отсюда уезжал.

Пауза. Леша сделал резкий перекат через плечо, вскочил на ноги.

— Значит, буду достраивать.

Они закончили почти одновременно, взяли полотенца, вытерли лица. Леша оглядел пустой зал, тренажёры, гантели на стеллажах.

— А на лыжах тут есть где? — спросил он деловым тоном.

— За территорией, лесная база. В субботу сходим.

— Договорились.

Они вышли из зала вместе, плечом к плечу, в коридор, где уже начинали звучать первые шаги, голоса, гул пробуждающегося института.

Глава 18

Порог тишины

Суббота, двадцать пятого ноября, выпала стерильно-белой и молчаливой. Лес за территорией «Ковчега», где начиналась лыжня, погрузился в глубокий, немой сон под полуметровым снегом. Воздух, промытый морозом, резал ноздри, как кристаллический спирт, а каждый выдох повисал в нем густым, медленно тающим облаком. Сосны стояли, закованные в ледяную броню, и тишина была настолько полной, что звенела в ушах собственным, высоким гулом.

Первые три километра они прошли без единого слова. Только ритмичный хруст снега под узкими «беговыми» лыжами Льва и более грубый, уверенный скрип — под армейскими, широкими, которые Леша взял на базе, не глядя. Лев наблюдал за ним краем глаза. Движения генерала не имели ничего общего с расслабленной, раскатистой техникой отдыхающего горожанина. Они были экономичными, мощными, отточенными: короткий, энергичный толчок палкой, точный перенос веса, мгновенное скольжение. Он не бежал по лыжне — контролировал её, как контролировал бы полосу под огнём, используя рельеф, оценивая дистанцию, сохраняя силы. Это была не прогулка, а патрулирование. Тело, отучившееся за четыре года от состояния покоя, работало на автомате, подчиняясь иным, глубинным программам.

Лев чувствовал, как эта сосредоточенная, боевая собранность натягивает струну между ними. Говорить первым было все равно что крикнуть в тишину собора. Он ждал.

Они вышли на поляну, где заранее было сложено кострище из толстых берёзовых полешек. Леша, не сбавляя темпа, прошёл мимо, сделал широкую петлю по окраине, проверив периметр взглядом, и только потом, вернувшись, воткнул палки в сугроб и с глухим стуком упал на спину, раскинув руки. Снег захрустел, приняв его вес. Он лежал, не двигаясь, уставившись в низкое, свинцовое небо, из которого начинала сеять мелкая, колючая крупа.

— Спасибо, Лёв.

Голос прозвучал неожиданно громко в этой тишине, хрипло и ровно, без эмоциональной окраски.

— За что? — так же спокойно отозвался Лев, прислонившись к сосне и доставая термос.

— За предсказания. За Сталинград, который мы удержали. За Курскую дугу, где наши танки горели меньше их. За то, что фрицев под Киевом переиграли, а не прогнали в лоб… — Леша замолчал, словно перечисляя по внутреннему списку.

— За каждый лишний процент выживших после ранения в живот. За всё.

Он повернул голову, и его серые, холодные на вид глаза нашли Льва. Взгляд был прямой, неотрывный, как прицеливание.

— Знаешь, о чём я чаще всего думал там, в Берлине, в этой чёртовой курилке рейхсканцелярии? О том, что было бы, если б не ты. Конкретно. Июнь сорок первого. Наш эшелон под Брестом. Я вышел в тамбур подышать и подумать о твоих словах. Отошёл на три шага в сторону. И… — он щёлкнул пальцами, звук был сухим, как выстрел. — Вагон, где я сидел с отделением, разнесло в щепки прямым попаданием. Не осколком — прямым попаданием. Я бы даже не понял, что случилось. Просто… тишина. И всё.

Лев замер, рука с крышкой термоса застыла в воздухе. Внутри всё сжалось в ледяной ком. Он почувствовал, как по спине пробежал знакомый, липкий холодок — страх разоблачения, страх перед вопросом, на который нет правдивого ответа. Он медленно поставил термос на снег, встретился с Лешиным взглядом. Его собственное лицо, он знал, стало маской — непроницаемой, гладкой, какой оно бывало только в самые критичные моменты в операционной, когда решение нужно было принять за доли секунды. Не лицо друга, а лицо стратега, охраняющего последний, главный редут.

Леша смотрел на него. Молчал. Его взгляд скользил по чертам Льва, ища слабину, трещину, хоть что-то. Искал и не находил. Потом, резким движением, он отвёл глаза, словно отвернулся от слишком яркого света.

— Ладно. — Он махнул рукой, жест был почти раздражённым, но в нём читалась усталая сдача. — Неважно. Важно, что я жив. Что мы, твои предсказания, все эти схемы и аппараты — всё это сработало. И что война… кончилась. По-настоящему. Не в приказе, а вот тут. — Он ткнул пальцем в снег у своего виска.

Напряжение спало, как обрезанная струна. Лев выдохнул, не осознавая, что задерживал дыхание.

— Она кончилась для всех по-разному, — тихо сказал он, наливая в крышку дымящийся, горьковатый чай. — Для кого-то — в сорок третьем под Прохоровкой. Для кого-то — только сейчас. А для кого-то, боюсь, не кончится никогда.

— Знаю, — коротко бросил Леша. Он сел, отряхивая снег с рукавов, принял крышку с чаем. Пил маленькими, обжигающими глотками, прищурившись. Потом, глядя уже не на Льва, а в чащу леса, сказал деловым тоном: — Твоих физиков вывезли, и не только. Прихватили заодно инженеров — от «Сименс», от «Даймлер-Бенц». Думал, пригодятся. Для… мирных нужд.

Лев оживился мгновенно, профессиональный азарт вытеснил остатки тревоги.

— Пригодятся! Ещё как! Представь диагностическое оборудование с немецкой точностью! Осциллографы, спектрофотометры… Или даже не это. Станки. Их станки с ЧПУ — это же… — он запнулся, ловя себя на терминах из далёкого будущего. — Это станки с числовым программным управлением. Фантастическая точность для изготовления хирургического инструмента, деталей для тех же эндоскопов. А их оптическое стекло? Или… — он хмыкнул. — Даже машины. «Мерседес-Бенц» как штабной или санитарный автомобиль — мечта. Хотя наш «Москвич-400», который, говорят, вот-вот пойдёт в серию, тоже не дурак. Если его, конечно, доработать. Подвеску, двигатель…

Леша хрипло рассмеялся, и в этом смехе впервые прорвалась что-то похожее на тепло.

— Всегда ты увидишь суть. Не трофей, не «факт победы», а конкретную деталь, конкретное применение. Как будто мир для тебя — один большой конструктор, который просто неправильно собрали.

— Так оно и есть, — серьезно согласился Лев. — Только детали не всегда совместимы. И инструкция потеряна.