Деваться было некуда. Ну, не нам же с Васькой в теплице работать… Нет ни времени, ни желания.
К тому же…
— «А и пусть, — первым дал слабину Ратибор. — Ягода довольно прихотлива, но у вас в изрядной цене, а уж если она за неё с душой возьмётся, то магию начнёт с таким рвением осваивать, которого я от тебя до сих пор не могу добиться.»
Вот же хмырь, как ловко он всё вывернул! Впрочем, ладно. На самом деле у нас и посевного материала пока не так много. Я даже к местной травнице съездил, чтобы чем-то разжиться, но не особо преуспел. Семян от неё — на лоток от силы хватит. Но пока я особо не переживаю. У нас лето к концу, а значит, скоро можно будет собирать вызревшие семена тех трав, которые нам нужны. А нам чего только не нужно… И чем больше, тем лучше.
С клубникой, правда, вышла отдельная история. Татьяна, получив карт-бланш, взялась за дело с такой страстью, что я даже немного испугался. Она объездила всех соседей, выменяла на наши мази и бальзамы самые лучшие усы, потом притащила откуда-то из района рассаду какой-то «импортной» — говорят, из самой Голландии, через Москву достали. Посадочный материал она обрабатывала собственноручно, замачивая корешки в каком-то настое, рецепт которого я ей нашёптывал под диктовку Ратибора.
— «А у неё рука лёгкая, — заметил наставник, наблюдая, как Татьяна ловко орудует маленькой лопаткой. — Такая и мёртвое растение оживит».
Я промолчал, но про себя согласился. Смотрел, как она возится в лотках, выравнивает грунт, аккуратно расправляет корешки, и думал о том, что без неё эта теплица так и осталась бы дорогой игрушкой. А с ней — превращалась в дело. Настоящее, живое, дышащее.
Параллельно с клубникой мы начали высаживать и то, что привезли из ботанического сада. Профессор Веретенников, хоть и бурчал, но прислал с оказией целую посылку — черенки, делёнки и даже пару крошечных горшочков с чем-то, что он назвал «экспериментальный образец, просьба не угробить». Я эти горшочки поставил на самое тёплое место, у кирпичной печки, которую дядя Витя всё-таки сложил — небольшую, аккуратную, с чугунной дверцей и плитой под бак с тёплой водой для полива.
— «Огонь, — довольно сказал Ратибор, когда печку впервые протопили. — Живой огонь. Теперь и травы пойдут».
Я стоял посреди теплицы, слушал, как потрескивают дрова, и чувствовал, как тепло разливается по помещению, заставляя влажный воздух дрожать. Дизель-генератор уже тихо урчал в углу, ожидая своего часа. Я планировал запускать его на полную мощность только в самые лютые морозы, когда одной печки будет мало.
Фёдор, мой друг-лесник, заезжал поглядеть на наше «чудо природы», как он выразился. Постоял, покачал головой, сплюнул сквозь зубы и выдал:
— Ну, Сашок, ты или гений, или псих. Третьего не дано.
— А может, и то, и другое? — усмехнулся я.
— Может, — согласился он и полез в карман за кисетом. — Слушай, а у тебя от простуды ничего нет? У меня младший сопливит, а в аптеке — одни антибиотики, колоть их что ли?
Я полез в свой запасник — небольшую тумбочку в углу теплицы, где хранились готовые снадобья и заготовки. Достал пузырёк с грудным сбором, добавил туда маленькую баночку малинового сиропа (Татьяна наварила летом, берегла для особых случаев) и протянул леснику.
— Это — заваривать три раза в день, по ложке на стакан кипятка. Это — в чай добавлять, по чайной ложке. Через два дня как рукой снимет.
Фёдор покрутил пузырьки, понюхал, хмыкнул и спрятал в карман.
— Сколько?
— Да ладно тебе, — отмахнулся я. — Для своих — бесплатно. Ты же мне с лесом помог.
— Ну, смотри, — он хлопнул меня по плечу и ушёл, оставив после себя запах махорки и соснового леса.
А я остался в теплице, прислушиваясь к тишине. Ратибор молчал, но я чувствовал его присутствие — спокойное, сосредоточенное. Он следил за каждым ростком, за каждым листочком, и я знал — если что-то пойдёт не так, он подскажет. Он всегда подсказывал.
— «Бизнес, говоришь? — вдруг подал он голос. — Это как охота? Ты добываешь зверя, а потом продаёшь?»
— Не совсем, — мысленно улыбнулся я. — Бизнес — это когда ты создаёшь что-то, что нужно людям, а они тебе за это дают деньги. Деньги — это такие бумажки, на которые можно купить… ну, еду, одежду, инструменты. И дизельное топливо для генератора.
— «Странно, — задумался наставник. — В моём мире за травы расплачивались другим. Силой, службой, иногда — кровью. Деньги… Это ведь просто металл? Или бумага?»
— Металл и бумага, — подтвердил я. — Но без них здесь никак. Это как… как мана в твоём мире. Энергия, которая заставляет всё крутиться.
— «Понял. Значит, мы с тобой будем делать так, чтобы этой… энергии у нас было много?»
— Именно, — кивнул я. — Будем делать так, чтобы её было много. И чтобы травам от этого была польза. И людям — тоже.
— «Хорошо, — согласился Ратибор. — Тогда я помогу».
За окном теплицы темнело. Где-то в лесу ухал филин, и ветер гнал по земле первые жёлтые листья. Осень почти вступала в свои права, но здесь, внутри, было тепло, светло и пахло свежей землёй, молодой зеленью и чем-то ещё — надеждой, наверное.
Татьяна, закончив с клубникой, подошла ко мне, вытерла руки о передник и спросила:
— Ну что, хозяин? Доволен?
— Доволен, — ответил я, и это была чистая правда. — Очень доволен.
— Тогда давай ужинать, — она улыбнулась. — А завтра… завтра будем думать, как это всё продавать.
— «Она права, — вставил Ратибор. — Вырастить — половина дела. Надо, чтобы люди узнали и захотели».
— И поэтому, — сказал я вслух, — Завтра мы садимся и пишем план. Настоящий бизнес-план. С цифрами, сроками и ценами.
Татьяна посмотрела на меня с удивлением, потом кивнула и потянула к двери.
— Пошли, — сказала она. — Ужинать. А то с этими вашими планами и похудеть недолго.
Я усмехнулся и пошёл за ней, чувствуя, как в моей голове довольно ворчит Ратибор, а в теплице, за стеклянными стенами, тихо топится кирпичная печка, охраняя покой маленьких зелёных ростков, которым только предстояло стать нашим будущим богатством.
Нашим общим будущим.
* * *
О том, что мне уже пора определяться, в том смысле, что делать предложение руки и сердца, я понял поздним вечером, когда наши поцелуи на крыльце не зашли чуть было дальше обычного.
Татьяна, раскрасневшаяся, пахнущая землёй и мятой, вдруг отстранилась, посмотрела на меня какими-то новыми глазами и тихо сказала:
— Саш, а что мы с тобой делаем?
Я, признаться, опешил. Вроде бы всё шло как обычно — ужин, чай, разговоры под Луной, а потом вдруг — этот взгляд, этот вопрос, от которого у меня внутри всё перевернулось.
— В каком смысле? — спросил я осторожно.
— В прямом, — она поправила выбившуюся из косы прядь. — Я здесь почти каждый день. Теплицу ты мне построил, травы высаживаем, снадобья варили. А кто я тебе? Помощница? Соседка? Или…
Она не договорила, но я и так всё понял. И понял, что Ратибор в моей голове вдруг затих, как мышь за печкой. Ждёт.
— «Ну, — не выдержал он через минуту, — чего молчишь-то? Говори что-нибудь».
— Отстань, — мысленно рявкнул я, а вслух сказал:
— Тань, подожди меня здесь. Минуту.
Я зашёл в дом, прошёл в свою комнату, открыл сундук. Там, среди запасных свитеров и трофейных вещей, лежала маленькая бархатная коробочка. Я купил её ещё месяц назад в Свердловске, когда ездил за семенами. Стыдно признаться, но я тогда долго ходил вокруг ювелирного магазина, пока не решился. Кольцо было простеньким, тоненьким, с маленьким камешком. Не «импортным», как те, что в «Берёзках» продавали, а нашим, уральским изумрудом. Говорят, с месторождения, которое ещё до революции открыли.
