Я сжал коробочку в кулаке, выдохнул и вышел на крыльцо.
Татьяна стояла, прислонившись к перилам, и смотрела на звёзды. Осеннее небо было высоким, чистым, и звёзды на нём висели, как лампочки в нашей теплице.
— Тань, — сказал я, и голос мой, кажется, чуть дрогнул. — Ты спросила, кто ты мне.
Она повернулась, и я увидел, как в её глазах блестят звёзды — или слёзы, не поймёшь.
— Я не умею говорить красиво, — признался я. — Я солдат. Я умею стрелять, ходить в разведку и растить травы. Но про чувства… про это… я не умею.
— «Скажи главное, — шепнул Ратибор. — А остальное само приложится».
— Я хочу, чтобы ты была не помощницей, не соседкой и не… — я запнулся, подбирая слово, — Не временным человеком. Я хочу, чтобы ты была моей женой. Если ты, конечно, согласишься жить в этой глуши, с этим… — я постучал себя пальцем по виску, — С наставником в голове, с теплицей, с травником, к которому будут ходить толпами заказчики…
— Ты это серьёзно? — перебила она шёпотом.
— Серьёзней не бывает, — я достал коробочку, открыл её.
Колечко блеснуло в свете Луны, и я вдруг понял, что оно — как наш с Ратибором союз: маленькое, но крепкое. Сделанное не для красоты, а для дела.
Татьяна смотрела на кольцо, потом на меня, потом снова на кольцо. И вдруг — всхлипнула.
— Дурак, — сказала она. — Какой же ты дурак, Сашка Соколов.
— Это да, — согласился я. — Дурак. Но это не ответ.
— Да! — выдохнула она и бросилась мне на шею. — Да, да, да!
Я обнял её, прижал к себе и почувствовал, как у меня самого щиплет глаза. В голове у меня Ратибор молчал, но я чувствовал — он улыбается. Своей невидимой, магической улыбкой.
— «Поздравляю, — сказал он наконец. — Хорошую девку берёшь. С умом, с руками, с душой. И травы она любит. Это главное».
— Спасибо, — мысленно ответил я. — Спасибо тебе, старый. Без тебя ничего бы этого не было.
— «Было бы, — возразил Ратибор. — Только позже. И не так. А так — всё правильно. Корни, Саша. Корни. А семья — это они и есть».
Мы стояли на крыльце, обнявшись, и над нами кружились первые сухие листья, и где-то в лесу всё так же ухал филин, и в теплице тихо работал генератор, и жизнь казалась мне не просто сносной — она казалась мне прекрасной. Трудной, но прекрасной. Потому что теперь у меня была не только теплица, не только магия и не только Ратибор. У меня была Татьяна.
— Пойдём в дом, — сказал я, отстраняясь. — Замёрзла же.
— Пойдём, — кивнула она и, взяв меня за руку, потянула за собой. — Только кольцо сначала надень. А то вдруг потеряется.
Я надел. Оно оказалось почти впору. Чуть великовато, но это дело поправимое. Или, как сказал Ратибор, «У тебя теперь есть кому его поправить».
— «И запомни, — добавил он уже на прощание перед сном. — Жена — это не помощница. Жена — это корень. Если корень крепкий, то и дерево выстоит. А у тебя, Саша, корень крепкий. Я это сразу понял, как только Татьяну увидел».
Я закрыл глаза и улыбнулся в темноту. За стеной слышались шаги Татьяны — она мыла посуду и напевала что-то тихое, старинное, похожее на ту песню, что пела моя мать, когда я был маленьким.
И в этой песне, и в этих шагах, и в шуме леса за окном — во всём этом было то, ради чего стоило жить. Ради чего стоило воевать. Ради чего стоило возвращаться с войны.
Даже из самого пекла.
* * *
Если что, то самым ушлым бизнесменом оказалась Татьяна. По крайней мере её бизнес — проект выстрелил первым, да ещё как выстрелил!
Короче, вышло так, что когда у всех клубника, или виктория, которую так иногда здесь величают, уже у всех закончилась, у нас она только начиналась.
Оно и понятно. Бабульки, торгующие у трассы, килограмм ягод делят на три поллитровые банки. В каждой по триста грамм выходит, если насыпать «до плечиков», а не «с горкой».
Как не крути, а оплата каждой третьей банки идёт им в карман, да ещё с привесом. Много это или мало? Ну, для колхозницы — пенсионерки, получающей пенсию двадцать рублей в месяц, продажа тридцати банок ягоды в неделю превышает их пенсионные поступления в полтора раза! За неделю! А они и больше продают!
Ох, как старушки воспрянули! Они часами, от рассвета и до темноты были готовы сидеть, лишь бы продать ягоды побольше. Ещё не знают, что скоро цены повысятся, как и их заработок. Ещё бы. У нас не Франция, и не Париж, где первая клубника появляется в восемь утра. У нас СССР, где всё просто и незатейливо.
Так что скоро цена за килограмм на рубль повысится, и заработки бабулек тоже подрастут. Ибо — дефицит. Иди найди в городе свежую ягоду. Крыжовник или малина ещё есть, но они уже на исходе, а вот клубнику скоро месяц, как не найти.
Что из радостного? Так мы с Ратибором тащимся от того, как Татьяна свою клубнику обихаживает и гонит её на вырост, беззастенчиво используя Силу. Прямо магиня — магиня…
Признаться, я и сам пару раз помог её грядкам втихаря, когда понял, что она полностью выложилась. Но про это — тс-с-с… Мы же ей не расскажем.
Что касается остальных растений, то процесс идёт. А временно пустующие поддоны с уже отсыпанным грунтом, по моей просьбе засажены Таней помидорами, огурцами, сладким перцем и всякими разными зеленявками: — укропом, лучком, кинзой и прочим гастрономическим разнотравьем, до которого мне удалось дотянуться, и что невеста посоветовала.
И я особо не спешу. Ту же бруснику с черникой в меру высадил, своими руками, если что, и ещё Силой их рост обеспечил.
Проект с теплицей — бомба!
И это не только я признаю, но и Ратибор с Василием, а уж про то, как Танечка довольна, и слов нет!
Её можно понять — именно идея с клубникой начала нам приносить первые деньги от тепличного проекта, и довольно весомые.
* * *
Сидели мы как-то вечером на крыльце. Осень уже вовсю хозяйничала за околицей, но здесь, на кордоне, было уютно и тепло.
Татьяна прижалась ко мне плечом, смотрела на звёзды и молчала. Я знал это её молчание — она о чём-то думала, причём о чём-то важном.
— Саш, — сказала она наконец. — А ты помнишь, как мы начинали?
— Как не помнить, — усмехнулся я. — Ты приехала — вся такая важная, в сапожках на каблучке, и с ужасом смотрела на мою печку в доме.
— А ты — лохматый, злой, с этими вечными «отстань» и «не лезь», — засмеялась она. — Я тебя боялась, если честно. Думала, псих какой-то в лесу живёт.
— А теперь?
— А теперь… — она повернулась ко мне, и в её глазах отражались огоньки из окна теплицы. — Теперь я знаю, что ты — самый лучший. Самый добрый. Самый… правильный.
— «Правильный», — хмыкнул Ратибор в моей голове. — «Это она мягко сказала. Упрямый ты, как старый корень. И вредный. И спать ложишься поздно, а встаёшь рано и меня будишь».
Я мысленно послал его в известном направлении, а вслух сказал:
— Тань, а о чём ты мечтаешь?
Она задумалась, покусывая губу.
— Знаешь, — начала осторожно, — Я мечтаю о том времени, когда мы сможем заниматься только травами. Только ими. Без всей этой… суеты.
— Какой суеты?
— Ну, — она повела рукой в сторону, где в темноте угадывалась дорога к селу. — Продажи, бабульки, разговоры, объяснения, кто мы и откуда. Везде надо успеть, всем что-то доказать, всем что-то продать. А хочется просто… чтобы было тихо. Чтобы мы встали утром, пошли в теплицу, полили, собрали, приготовили новое снадобье. И чтобы никуда не надо было спешить. Никого не надо было убеждать.
— «Она права, — неожиданно серьёзно произнёс Ратибор. — Суета — она силы отнимает. А для трав нужна тишина. И спокойствие. Я в своём мире только тем и занимался, что травами. И мне этого хватало».
