Большой игрок 2 (СИ) - Моури Эрли

Ольховской захотелось захныкать, как это делала она, когда была совсем маленькой девчонкой и жила еще в родовом замке, стоявшем у обрывистого берега Вислы. Охоту хныкать к пяти годам ей отбил Анджей. Она очень хотела быть похожа на брата и старалась во всем подражать ему. Анджей никогда не плакал. Казалось, во всем мире нет человека более прочного, сильного и надежного. Анна старалась быть равной ему — уж упрямства у нее хватало. И, кажется, после пяти лет, ни одна слезинка не скатилась с ее глаз, даже когда Анне было очень больно.

— Что же с тобой делать, чертов ирландец? — снова задалась она вопросом, понимая, что закрасить образ Рублева на картине она не сможет. Уж тем более черной краской! Надо признать, сделать такой шаг — это был глупый порыв.

Рублев вошел в ее жизнь — туда, куда она никого не хотела пускать. Она даже обещала себе, что там, в святая святых ее сердца, больше никого никогда не будет. Тихомиров, Лазарь Елисеевич, виконт Лоцерс и некоторые другие, которые иногда оказывались рядом и всячески старались добиться ее расположения и кое-чего большего, Ольховскую не беспокоили. Ведь они просто существовали рядом и мало чем нарушали ее сердечный покой. Она могла шутить и играть с ними, но при этом никто из них не мог переступить ту грань, которую Анна провела. А вот Рублев смог, и этим он ее очень беспокоил.

Она чувствовала, что все получается не так, как ей того бы хотелось. Чувствовала это так же верно и полно, как ощущение от дыма сигареты, густо наполнившего ее легкие после слишком жадной затяжки. Признак того, что Рублев перешел проведенную ей грань проявился сегодня, когда Самгина с неожиданным нахальством дала понять, что ее отношения с Сашей еще не закончены. Отвечать ей Анна сочла ниже своего достоинства, но баронессу это неожиданно зацепило. Тронуло так, что даже испортилось ее настроение. Ольховская понимала: то, что переживала она, есть нечто большее, чем обычный эгоизм, свойственный любой самке, любой суке — себя она не стеснялась причислять к сукам, и даже немного гордилась этим.

Как бы то ни было, Рублев каким-то образом умудрился войти в ее жизнь и вполне обосноваться там. Было даже такое ощущение, что он занял там место еще более видное, чем статуя Сехмет в ее творческой мастерской. Ольховская не понимала, как это могло случиться так быстро. Невероятно быстро и без особых на то причин! Теперь освободиться от него будет очень трудно. Хотя еще можно попытаться, если реже встречаться с ним и настаивать на том, что они просто друзья.

Затушив сигарету о старую палитру, баронесса вернулась в спальню. Хотела взять шпагу и поупражняться с ней, отрабатывая выпады против воображаемого противника. Такая тренировка не давала много пользы, но зато успокаивала ее, растворяя дурные эмоции. Однако взгляд Анны остановился не на холодном блеске клинков, а на открытом сундучке. Он так и остался на столе, после того как баронесса пожелала добавить запись в хранившийся там дневник.

В этом сундуке, очень старом, доставшемся ей от Анджея, Анна хранила свои самые ценные вещи. Их набралось немного: тот же дневник, папка с ее детскими рисунками, серебряное колье, подаренное Анджеем и бронзовый браслет с заговором. Египетская статуэтка, ритуальная чаша и жезл фараона — они достались ей тоже от брата. Анджей с юности увлекался мистическим знанием, особенно тем, что пришло из Древнего Египта, хотя у него самого не имелось магических способностей, как и ни у кого в их семье. Здесь же было два очень древних магических свитка. Если верить магу, оставившему Ольховской статую Сехмет, то эти свитки были подлинные и несли в себе огромную силу. Там же лежал сборник алхимических рецептов — они были переписаны ей из старых книг, скрижалей и древних папирусов. Часть рецептов Анна перевела, а часть так и оставила на древних языках, которые она с немалым трудом освоила, еще учась в Варшаве.

Сев на кровать, Ольховская начала листать этот сборник, не совсем понимая, чего она желает найти. Пожалуй, ей требовалось просто занять свой ум чем-нибудь достаточно сложным. Например таким, как египетские иероглифы и ковыряние в своих университетских записях.

* * *

Лиза, конечно, расстроилась.

Той «не очень хорошей новостью», о которой она говорила, оказался ее скорый отъезд в Тулу к старшей сестре. И там, в Туле, над Лизой нависла серьезная угроза: в скором времени ее собирались выдать замуж за какого-то мастерового из оружейных цехов. Многие девушки только и мечтают о подобном, пусть не о женихе из оружейных мастеровых, но хотя бы об обычном принце, пусть даже без коня. Лиза же в этом вопросе оказалась не как все: ее вполне устраивала Москва вместо Тулы, и вполне устраивала работа служанкой в моем доме.

Булгова-младшая, как могла, сопротивлялась такому излому своей вполне приятной жизни, но… Но, маменька. Маменька, которая Марфа Егоровна, по своему усмотрению решала будущее дочери, не слишком считаясь с мнением Элизабет. И здесь я ничем не мог Лизе помочь, поскольку лезть в их семейные дела с моей стороны не стоило даже в плане советов Марфе Егоровне. Лиза даже всплакнула у меня на груди, прижимаясь своими полными и горячими грудями к моему голому животу. Я нежно гладил ее волосы и молчал.

— Я буду приезжать сюда, барин, — пообещала она. — Как смогу, сразу в Москву и к вам. Вы же примете? Вот только маменька… Она может серчать, что я возле вас верчусь. Уже говорила мне и ругала, что я вам надоедаю. Я же не надоедаю? — она подняла голову.

— Нет, — с полной искренностью ответил я и провел пальцем по ее пухлым губкам.

Она тут же лизнула его. И сделала это так возмутительно, что у меня там, под простыней тут же снова зашевелилось.

— Хотите еще, да? — спросила она, моргнув длинными ресницами и глядя на меня с такой умилительной непосредственностью, что мне захотелось ее поцеловать. — Элизабет… — простонал я. — Ты — милое создание. Знаешь, как мне с тобой хорошо? Хорошо очень. А главное, легко. Так легко, как не было еще ни с кем, — я тут же вспомнил, про Ольховскую. И подумал, что с ней тяжело. И если быть честным, я никогда не выбирал легкую жизнь. Я могу ненадолго расслабиться, как это делал сейчас, но по большому счету мне жизненно необходимо идти крутыми жизненными тропами, преодолевать трудности и чувствовать вкус настоящих побед.

— Вы меня балуете, барин, такими словами. Теперь буду думать о них в Туле. Еще буду думать, как приехать хоть ненадолго к вам, — ее ладошка, погладила мой вздыбившийся отросток.

— Элиз, но у тебя же будет муж. Если не к средине лета, то к осени точно будет, — я знал об этом, слыша разговоры Марфы Егоровны со Сбруевым. — Ты представляешь, что такое семейная жизнь? — спросил я, позволяя ей подразнить меня еще.

— Нет, покажите, пожалуйста, — попросила эта хитрунья.

— Показать, да? — я откинул простынь и повелел Булговой: — Ну-ка на четвереньки, Елизавета Степановна! Быстро!

Быстро не получилось. Лиза сначала легла на животик, лишь потом согнула колени и выпятила свой роскошный розовый зад. Я шлепнул ее по ягодице — знаю, Булговой так нравилось. Моя ладонь оставила бледный след, а встревоженная ягодица служанки соблазнительно задрожала.

— Семейная жизнь такова… — я провел пальцем по мокрой щелочке моей бесстыдницы, сминая жесткие волоски. Затем углубился в нее, вошел в норку двумя пальцами, играя ими и чувствуя, как зреет желание поскорее погрузиться туда отвердевшей плотью.

Лиза застонала:

— Я сейчас кончу, барин! От такой жизни кончу!

— Терпи! — потребовал я. — Не все так просто… — моя свободная рука дотянулась до открытой склянки с мазью, что стояла на тумбочке.

Макнул в нее палец, набрал побольше. Затем этот же палец направил между ягодиц Елизаветы Степановны, неторопливо нашел им узенькое отверстие и погрузился в него.